— Отдать эти книги вам, в вашу коллекцию, я не могу при всём желании.

— О нет, Александр Николаевич! Ну что же вы… Я понимаю. Речь не идёт о том, чтобы отдать мне книги. Моя коллекция здесь. — Он постучал пальцем себе по лбу. — В какой-то момент понимаешь, что это, в сущности, глупо — собирать стоящие целого состояния картины, статуи, драгоценности. Какой в этом смысл? Доказать самому себе, что у тебя есть такая возможность? Я с пяти лет собираю коллекцию книг у себя в голове. Иногда перед сном я мысленно вызываю какую-нибудь книгу, прочитанную годы назад, и погружаюсь в её очаровательный мир. Слушаю голоса её героев. Под эту чарующую музыку я дивно засыпаю. Позволите ли вы мне пополнить мою коллекцию столь удивительными раритетами, Александр Николаевич?

Я вышел из люкса, обладая полным набором тщательно смешанных чувств. С одной стороны, Зиновьев не мог мне не понравиться. Брат по разуму, любитель книг, да к тому же следует очень похожей на мою жизненной стратегии: твори добро людям по возможности, и пусть у всех всё будет хорошо. Ну да, согласен, не особо оригинальная стратегия, однако у многих и такой нет.

С другой стороны, понравиться мне Зиновьев не мог. Хотя бы потому, что очень старался. Настолько сильно старался, что это даже немного выходило за рамки хорошего тона. В последний раз я испытывал столь мощную атаку на своё расположение, когда Танька втемяшила себе в голову, что ей хочется за меня замуж. Но она мне уже нравилась, так что я в итоге сдался, а про Зиновьева того же самого сказать не могу. И жениться на нём совершенно не хочется, и книг ему давать — тем более.

С книгами я его, разумеется, огорчил. Какое тут может быть «дай почитать», когда все эти книги — вещественные доказательства, или типа того. Понятно, что никто их у меня не заберёт, никому они официально не понадобятся, а по протоколу их вообще сожгут, если таки заберут. Но, тем не менее, порядок есть порядок.

— Александр Николаевич! — послышалось за правым плечом, когда я отошёл от гостиницы метров двести.

Обернулся, удивлённо приподнял брови. Меня догонял господин Вовк, ректор академии на Побережной. Впрочем, удивляться долго не пришлось, в конце концов, Побережной называлась как раз та улица, по которой я шёл, и на которой находилась гостиница «Белодолск».

— Здравствуйте, Геннадий Русланович.

— Да-да, здравствуйте… Случайно заметил, что вы идёте со стороны гостиницы, и… Умоляю, ответьте на вопрос: вы ходили к нему?

— Кого вы имеете в виду?

Вовк запыхался, догоняя меня, и мысли у него явно как-то путались. Он досадливо махнул рукой.

— Да к Зиновьеву же! К нему?

— Геннадий Русланович, с чем связан ваш интерес?

— А давайте зайдём вон в тот ресторанчик, что скажете? Я плачу.

Взгляд у него был какой-то такой умоляющий, что я согласился. Зашли, сели, сделали заказ. Я долго думал над меню и заказал гречку по-купечески и шашлык. Вовк взял суп и салат. Официант осведомился насчёт графинчика, Вовк сразу же замахал руками. И вот мы остались наедине.

— Александр Николаевич, я пребываю в страшном беспокойстве с тех пор как вышла эта газета. Узнав, что Зиновьев в городе, я тут же бросился узнавать, где он, как он… А вы с ним виделись?

— Ну, предположим, я с ним виделся. Геннадий Русланович, что происходит?

— Я обязан вас предостеречь против него. Пусть этот разговор останется между нами, однако прошу также засвидетельствовать мои самые искренние намерения! Я вас люблю, Александр Николаевич…

— Ну, здравствуйте…

— Да вас все любят! Вы — гордость нашего города! У меня есть дети, и они тоже вас любят! Миша хочет стать таким же, как вы, когда вырастет, и мне больно и приятно это слышать. Приятно потому, что он избрал хороший образец для подражания, а больно оттого, что каждый отец, наверное, хочет сам быть таким образцом… Но это всё пустое, это не имеет значения, речь о Зиновьеве! Он уедет? Скажите, ведь уедет, да?

— Господин Вовк, я бы искреннейшим образом не хотел опускаться до сплетен. То, что было сказано между двумя мужчинами тет-а-тет по определению не должно распространяться.

Серебрякову, конечно, я бы всё рассказал, и мы бы с ним вместе подумали. Но Серебряков — мой друг, с которым мы огонь, воду и медные трубы прошли. А Вовк?.. Вот то-то же…

— Понимаю, да, конечно, разумеется, вы правы… Всё-таки он живёт в гостинице, а значит, есть надежда, что уедет… Но если всё-таки не уедет…

— Геннадий Русланович, вы объясните толком, что происходит, почему вы так реагируете на присутствие в городе Зиновьева?

Вовк молчал с минуту, пока официант сгружал с подноса заказанные нами блюда. Дождавшись же, пока официант уйдёт, выпалил:

— Потому что я его знаю! Знаю Зиновьева с младых ногтей. Мы с ним вместе ходили в гимназию, и в нашем классе он блистал! Это была настоящая звезда. Он в семь лет в совершенстве знал латынь, французский и немецкий, был первым по всем предметам. Вокруг него собирались и мальчишки, и девочки. В столь нежном возрасте в него уже влюблялись, да так пылко, что страшно было смотреть!

— Каша, кстати, умопомрачительная. Вот меня сразу буквально потянуло к ней. Вообще гречку не люблю… Но с этой минуты, кажется, люблю. Восхитительная гречка. Да и ресторан в целом приятный.

— Да, да, я понимаю, вам неинтересно, однако послушайте! В один момент, это было классе в пятом, ему бросили вызов. Не в том смысле… Однако в другом, параллельном классе появился ученик столь же выдающийся. Талант! Учёба давалась ему легко. Он не слишком усердствовал, у него случались и не отличные оценки. Но у него было то, чего был лишён Зиновьев: талант! Мальчишка виртуозно играл на скрипке, и эта скрипка переманила множество поклонников. Невооружённым глазом было видно, как рассвирепел Зиновьев, хотя и пытался это скрыть. И однажды этот мальчик не пришёл на учёбу после выходных. Вскоре мы узнали, что с ним случилось несчастье: он упал на мостовой, и повозка проехалась по его ладоням. Больше он не мог играть на скрипке. К учёбе в конце концов вернулся, но совершенно погасшим. И Зиновьев продолжил царствовать.

Я слегка поперхнулся гречкой, но сумел деликатно откашляться.

— И при чём тут Зиновьев?

— О, я сумел вас заинтриговать?

— Не то чтобы заинтриговать, просто любопытно.

— Ну так слушайте дальше. В академии — а дело происходило в Москве — эта ситуация повторилась многократно. Разумеется, там сошёлся весь свет столицы, и звёзд было немало! Однако уже к нашему третьему курсу остался один лишь Зиновьев. Он увлекался плаванием, и тот, кто был лучшим в плавании, внезапно тонул. Стихийный маг! Захлёбывался — и финита. Зиновьев увлёкся стихосложением — и лучший поэт, стихи которого висели на доске почёта, разбил себе голову, упав с лошади, и сделался придурковат. А ведь конной езде он учился сызмальства! Ну а на пятом курсе господин Зиновьев обратил взгляд на особу противоположного пола. Первую красавицу академии.

— Она посмела быть красивее Зиновьева?

— Да дело-то совершенно не в ней, а в шестикурснике Кулагине, который за нею ухаживал и получал поощрения. Кулагин, господин Соровский, исчез вовсе и никогда, вы слышите, никогда не был найден! Зиновьев устраняет конкурентов. Не знаю, как он это делает, но — делает! И то, что он появился в Белодолске, может свидетельствовать о том, что его следующая мишень — вы.

Акакий Прощелыгин был совсем плох. Лишившись вольного воздуха подвала и оказавшись в солнечной проветриваемой палате, он производил впечатление вампира, медленно издыхающего при свете дня.

— Вы его кормите? — спросил я санитара, стоя на пороге.

— Конечно. В столовую ходит, как все.

— Он тушёную говядину любит.

— Так у нас же не ресторан тут…

Я сунул санитару денег.

— Может быть, есть определённый рецепт? — спросил тот, пряча купюры.

— Да, запишу потом. Оставьте нас.