— Да-да, прошу!
И Пашка толкнул двери.
Ну… Если бы я не ездил в круиз на «Короле морей», был бы, наверное, потрясён роскошью номера. Гигантской кроватью с четырьмя столбиками, на которые натянут за каким-то фигом полог; ярко-красным ковром с длинным ворсом; глубокомысленным блеском полированного дерева; картинами и зеркалами в золотых или позолоченных рамах; огромной хрустальной люстрой, в которой горели мои, между прочим, алмазы.
Среди всего этого великолепия, утопая в красном ковре, стоял господин Зиновьев.
Это был даже не думающий седеть блондин лет пятидесяти. Довольно высокий — на полголовы выше меня. Со взглядом резким и пытливым. Он был облачён во фрак, как будто бы только что вернулся с торжественного банкета или же на таковой собирался. В левой руке, будто розу, держал бокал с пузырящимся напитком.
«Боже мой, — подумал я, — какое циничное позёрство, какие длительные репетиции! Будь на моём месте женщина — сразу прошла бы к кровати и нырнула под полог».
— Соровский, Александр Николаевич, — отрекомендовал Пашка.
— Благодарю. Ступай, мальчик.
Подходя, господин Зиновьев сделал жест опытного фокусника, и между указательным и средним пальцами его правой руки образовалась сложенная вчетверо купюра. Сноровистый Пашка её выхватил и ретировался. Двери за моей спиной закрылись. А холёная правая рука, над которой явно потрудился мастер маникюра, изменила немного форму и раскрылась для пожатия. Я, разумеется, на пожатие ответил.
— Благодарю, что откликнулись на моё приглашение. И очень жаль, что вынужден принимать вас в таком месте…
Он поморщился, оглядел просторный номер, в котором каждый квадратный сантиметр кричал о статусе и дороговизне.
— Ничего страшного, — поддержал я игру. — Мне изрядную часть жизни довелось прожить в нищей деревне, я и не такого насмотрелся.
— Наслышан о вашей биографии… Что ж, забудем! Полагаю, уже в следующий раз я поприветствую вас на пороге собственного дома.
— Буэна фортуна, как говорят в Испании. Миг, когда, наконец, приобретаешь собственный дом, незабываем. Белодолск в этом плане не самый дешёвый город, и цены на недвижимость только растут, но я уверен, вы себе подыщете что-нибудь приличное.
С аристократами такого размаха я встречался нечасто. Строго говоря, Зиновьев был в моей практике всего лишь вторым, а первым — Серебряков. К которому я быстро привык, и который в моём присутствии быстро упростился. Зиновьев был столь же безупречен, напорист и каждое мгновение своей жизни осознавал собственное превосходство над вселенной.
В ответ на мои слова он снисходительно улыбнулся.
— Что ж… Полагаю, найду, вы правы. Ну а если найти не получится, то построю сам. Позвольте официально вам представиться: Зиновьев, Эмиль Германович.
— Соровский, Александр Николаевич.
— Вы не прибавляете титула?
— Граф, если вам так угодно.
— Так было угодно Его Величеству императору, да продлятся вечность его дни на троне. Кто мы такие, чтобы спорить? Шампанского, ваше сиятельство? Понимаю, сейчас, по сути, утро, но я, признаться, не умею начать день без сего благородного напитка.
— Спасибо, воздержусь. Печень, понимаете…
— У вас больная печень?
— Здоровая, в том-то и дело. Будь она больной, вполне возможно, я бы пришёл со своей бутылкой, даже початой.
Ещё одна снисходительная улыбка. Меня положительно заинтересовал этот субъект! Надо потом будет спросить Серебрякова, как у них так получается. Ощущение, будто между нами стоит стена, через которую мои слова проходят с некоторой задержкой, напрочь стерилизованными, выхолощенными, сообщающие одну лишь сухую информацию холодному и пустому разуму рептилии. И не захочешь, а почувствуешь себя ничтожеством. Надо бы тоже так научиться, со всякими негодяями разговаривать. А то я вечно всем со стороны таким добродушным кажусь, аж неприлично. А я, может, в глубине души — тёмный властелин мира!
— Присаживайтесь, Александр Николаевич. Вы человек занятой, и вам, должно быть, хочется перейти к делу.
Я уже готов был аплодировать. «Вы человек занятой» он произнёс так, что я почувствовал себя безработным бродягой. Нет ничего удивительного, что аристократы столь легко вызывают друг друга на дуэли из-за каждого резкого слова. При таком-то уровне владения языком, если что-то оскорбительное прозвучало — ну, значит, это уже точно было сказано специально, с пониманием последствий, и неразрешимый конфликт пора переводить в решительную фазу.
— Вообще-то нет, сегодня суббота, и я абсолютно ничем не занят. Кресла тут уютные, если вам нужно время — могу подремать или почитать книгу, если есть…
— Как хорошо вы это сказали, как удачно! Книг нет. Как видите — ни одной.
— Беда…
— Как я выяснил, у моего протеже по фамилии Черёмухов изъяли целую библиотеку. И вся она была перевезена к вам в дом.
— Совершенно верно.
— Вот ведь какая штука, Александр Николаевич… Я бы хотел эти книги вернуть.
— Я бы тоже хотел их вернуть, но — увы — не владею магией, позволяющей преодолевать границы между мирами. Магия мельчайших частиц может многое, однако столь далеко её полномочия не простираются.
— Прошу прощения, боюсь, я вас не понял…
— Все эти книги, о которых идёт речь, были получены из другого мира, они напечатаны не у нас. Где и как их раздобыл господин Черёмухов, я не ведаю, однако их распространение в нашем мире — это серьёзное преступление.
— Из другого мира, — повторил Зиновьев. В глубокой задумчивости он пригубил шампанского и поставил бокал на столик, рядом с бутылкой. — Вот как… И, позвольте спросить, кто сделал этот вывод?
— Я сделал.
— Вы. Хм. Любопытно. На основании чего?
— Здесь, уважаемый Эмиль Германович, мы переступаем границу светской беседы, и переходим к вопросам моей профессиональной деятельности. Которая в данном случае соприкасается с областями, покрытыми тайнами следствия. Я не уполномочен и не имею желания об этом говорить.
— Понимаю… Скажите лишь одно: вы наверно уверены, что книги из иного мира?
— Нет ни малейших сомнений.
— Что ж… Раз вы так говорите — значит, иначе и быть не может. В таком случае… В таком случае, разумеется, господин Черёмухов не получит ничего.
— Могу я полюбопытствовать, каков ваш интерес в этом деле, господин Зиновьев?
— Да, разумеется. Вы ведь наверняка обо мне слышали?
Ничего я о нём не слышал никогда, в чём искренне и признался.
— Что ж… В таком случае вы, наверное, наводили обо мне справки, прежде чем прийти сюда?
Никаких справок я о нём не наводил, так как мне было неинтересно наводить справки и даже гонять по этому вопросу Диль я посчитал нецелесообразным.
— Как интересно. Нечасто встречаюсь с человеком, которого не оглушила моя слава.
— Да, я вас понимаю…
— Что ж, я в основном известен тем, что помогаю труженикам пера. Оказываю финансовую поддержку, ну и не только. Понимаете ли, я с детства очарован волшебным миром литературы. А когда я подрос, там был один случай… Мне попалась в руки книга некоего Афанасия Адодина, роман «Белый саркофаг». Я был настолько впечатлён! Настолько, что пожелал встретиться с автором. Но оказалось, что он скончался за месяц до того в какой-то богадельне, весь в долгах. Но ведь он был гений, гений слова! И такая судьба… С тех пор я стараюсь сделать так, чтобы жизнь писателей протекала более… подобающим образом.
— Достойно, — сказал я, не покривив душой. — Великое дело делаете.
— Не столь великое, если сопоставить масштабы с тем, что я действительно могу… Но — да, мне нечего стыдиться, и я живу свою жизнь не зря. Однако я склонен обратиться к вам с просьбой, Александр Николаевич.
— Внимательно слушаю вас.
— Я бы хотел ознакомиться с книгами, изъятыми у Черёмухова. Как страстный читатель, я крайне заинтересован этой историей. Книги из другого мира… Написанные людьми, встретить которых я никогда не сумею, при всём желании. Иная жизнь, иная реальность, иная система ценностей и совершенно другое мировоззрение… Меня чарует эта возможность, как… Даже не знаю, какую бы аналогию подобрать. Как страстного коллекционера!
