— Что ж, рациональная критика — тоже хорошо, спасибо, учтено. Госпожа Вознесенская?

— Я, наверное, покажусь вам жестокой, но я бы предложила опоить его каким-нибудь зельем. Терпеть не могу, когда в личную жизнь кто-то столь назойливо вторгается! Вы ведь дружите с господином Прощелыгиным! Посоветуйтесь с ним, у него найдётся миллион идей. Поставьте на заднем дворе какую-нибудь бочку или корыто. Если господин Сицкий такое животное, то непременно попьёт и употребит зелье.

— Дорогие друзья, да вы сегодня в ударе! Я, признаться, ощущал себя в тупике, но вы уже столько идей накидали… Госпожа Иорданская, сразите меня совершенно!

— Если хотите, можете пожить у меня вместе с супругой и ребёнком, вдруг это собьёт его с толку…

— Как же я вас люблю, госпожа Иорданская! Спасибо. Спасибо всем огромное! Я полагаю, что официальную часть можно считать оконченной. Чаю я вам не предложу, чай сейчас во Владивостоке, но кофе и шоколада устроим безо всяких проблем.

— Вот, я закончила!

— Кто здесь⁈

— Это я, Натали. Мне трудно выражать свои мысли вербально, особенно при таком количестве людей, поэтому я написала рассказ.

— Вы никогда не станете писателем, Натали.

— Вы полагаете? Но вы ведь даже не читали…

— Настоящий писатель предпочтёт сутками говорить о своём творчестве вместо того, чтобы писать. Увы, увы, нет у вас задатков. Впрочем, давайте я посмотрю, у нас скоро наклёвывается литературный журнал…

Я взял листок и пробежал взглядом написанное строгим разборчивым почерком. Хмыкнув, прочитал ещё раз, помедленнее. Посмотрел в глаза стоящей рядом Натали и обнял её.

Натали от неожиданности пискнула и обмякла у меня на руках, совершеннейше и катастрофично потеряв сознание.

Никого из Бекетовых мне заполучить для разговора не удалось. Старшие если и были дома, то наврали, что нет, и не снизошли. А младший, как мне сказали, в последнее время сильно взялся за ум и буквально не вылезает из академии.

— Слышал, хочет сделать некое важнейшее открытие, — сказал начальник охраны, наливая какао мне в чашку. — В подробности не вникал, да меня и не посвящали… А если бы и посвятили, трепать бы не стал.

Начальник охраны был мне самую чуточку знаком. Я его видел позапрошлой зимой, когда он врал, что не хотел грохнуть в яме Назимова с его прихвостнями. Уже тогда мне показалось, что человек это хороший, с сильным и честным характером. Так оно и оказалось. Вот, без церемоний: узнал, провёл в свой флигелёк, сам какао соорудил, да и вообще доброжелательный малый.

— Что ж, дело правильное, — сказал я. — В магии ещё открывать — не переоткрывать. А парень талантливый.

— Всё так. — Начальник охраны сел в кресло в полоборота ко мне — так уж у него кресла стояли.

Вообще, флигелёк производил приятное впечатление. Здесь было две комнаты, одна из которых, закрытая, видимо, являла собой спальню; кухня и удобства. Тут вполне можно было жить на постоянной основе, чем, по всей очевидности, господин начальник охраны и занимался. Он даже с виду казался человеком нетребовательным к бытовым удобствам. Я бы легко представил его живущим в лесу исключительно охотой и собирательством.

— Но, кстати говоря, может быть, это даже и хорошо, что я никого не застал.

— Действительно?

— Натурально. В конечном итоге наверняка мне бы вас и отрекомендовали. Ситуация у меня вот какая, Антон Геральдович. Один не в меру ретивый учёный-анималист меня буквально преследует, шагу ступить не даёт, спать не позволяет: то как кот воет, то петухом кричит. Я поузнавал — выкручивается всё так, что ничего с ним сделать нельзя. Ни по законам чести, ни по законам мирским… Возможно, конечно, его накажет Господь, но это сколько ждать надо…

— На Бога надейся, да сам не плошай, так в народе говорят, — ввернул реплику Антон Геральдович.

— Вот-вот. Поэтому я и здесь. Говорят, у Бекетовых на территории стоит некая магическая защита от незванных гостей. Вот я и хотел проконсультироваться. Насколько уместно сделать что-то подобное у меня на участке?

Начальник охраны вздохнул и в задумчивости отхлебнул какао. Кстати говоря, изумительное какао, берущее за душу не сладостью, а какой-то очаровательной глубиной шоколадного вкуса, этакой густотой и насыщенностью.

— Александр Николаевич, вы сколько до моего флигелька шли, запомнили?

— Минут пять.

— И до основного дома ещё примерно столько же. Если за забором оркестр встанет и начнёт играть изо всех сил, в доме вряд ли побеспокоятся. Вам эту охранку поставить — дело плёвое, но если у вас дом считай на улицу смотрит, а задний двор — двадцать квадратных метров, то, сами понимаете: встанет за забором и начнёт концерт. Другой разговор, что охранку можно по-разному отладить. Если серьёзным образом подойти, то этот ваш учёный разок сунется и мёртвым ляжет. Проблемы нет, к вам формально никаких претензий, вы ведь на своём участке имеете право любую защиту ставить.

Искоса, с этакой хитрецой, смотрел на меня Антон Геральдович, явно проверяя на вшивость.

— Решительное нет, — покачал я головой. — Даже если бы этот человек надоел мне настолько, чтобы убить, по закону подлости как только мы такое поставим, на участок залезет какой-нибудь ребёнок за мячиком. Нет. К тому же, если бы я хотел убить Сицкого, мог бы просто попросить фамильяра, к чему огород городить.

— Так и думал. Ну а базовая охранка только уведомляет. У вас такой амулет будет, который дрожит или даже звенит, как только кто-то забрался…

— Да, имел с такими дело, — вспомнил я, как ловили Старцевых в кабинете Дианы Алексеевны.

— Но в этом смысла не вижу, правду сказать. Я так понял, что когда он приходит, вы об этом и так прекраснейшим образом осведомлены.

— Это точно…

— Но есть иные варианты, Александр Николаевич. Например, то, что у нас называется коптильней.

— Это как?

— Да просто. Дерево на участке имеется? Основательное, с крепкими ветками?

— Есть парочка.

— Работать будет следующим образом. Кто-то проникает, и его заклинанием подвешивает на эту ветку кверху ногами.

— Изящно. А почему коптильня?

— Да потому что висеть там и коптиться может потом сколько вашей душе угодно. Вы, может, вообще на неделю в гости уехали, кто вам запретит. Или сутки не замечали. Оно, знаете, сутки вниз головой повисеть — опыт незабываемый даже для петуха. Но… — Антон Геральдович повторил комбо из тяжкого вздоха и глотка какао.

— Но потом, когда я его освобожу, он просто будет орать за забором…

— Вот вы сами всё и поняли… Сделать можно. Как знать, вдруг господину этого хватит. По крайней мере, он ясно осознает, что ваше нежелание иметь с ним дело — это серьёзно, а не просто набивание цены.

— Сомнительно, что он придёт к таким выводам… Но в любом случае хочется нанести ему хоть какой-то адекватный удар, пока готовится полномасштабная ответка. Как заполучить эту «коптильню»?

— Сегодня в семь вечера могу зайти и сделать. Там всей работы — на пятнадцать минут.

— Прекрасно будет. Тогда я вас приглашаю на ужин.

— Ну что вы… Не хочу беспокоить вас с супругой.

— По этому поводу даже не переживайте. У нас ужинает господин Прощелыгин, так что с беспокойством всё замечательно вне зависимости от вас.

Господин Прощелыгин действительно ужинал у нас каждый день. Вопрос с завтраками и обедами я также решил: выбил ему у Фёдора Игнатьевича право на бесплатное двухразовое питание в академической столовой.

К своему стыду я сам в этой столовой до тех пор ни разу не был. То домой на обед ходил, то в кафешку неподалёку, а то и вовсе пробавлялся печеньками у себя в кабинете. Столовая же оказалась вполне приличной. Не как в Хогвартсе, конечно, а с адекватным здоровым питанием. Так что боевой дух Прощелыгина изрядно воспрял.

В немалой степени этому способствовало, полагаю, и то, что Настя, наша домработница, бывшая жрица любви, зачастила по вечерам после ужина убегать из дома на прогулки. Я её предупреждал, чтобы была крайне осторожна, так как никто пока не отменял ни Зиновьева, ни Кильки, но Настя, взрослая и самодостаточная женщина, готова была рисковать ради свежего воздуха и, как только уходил Прощелыгин, спешно уносила тарелки и выходила прогуляться.