— Саша, — как-то сказала Татьяна после того как захлопнулась входная дверь, — влюблённый Прощелыгин — это ужасно. Мне кажется, вселенная этого не перенесёт.

— Прощелыгин выше любви, он её презирает. Видишь ли, любовь — это розовая ловушка для детей света, резвящихся…

— Саша, фр!

— Фыркает она. Отстань от парня, у него непростая судьба. Мне кажется, что он заслужил хотя бы что-то безоговорочно светлое в своей жизни.

— Но она ведь…

— С кем не бывает.

— С очень многими, Саша! Со мной, например!

— С тобой случай особый, ты моя жена. Что ж теперь, Прощелыгину век вздыхать об упущенной возможности, а Насте по гроб жизни оплакивать ошибки юности?

— Я не осуждаю, просто всё это выглядит очень дико.

— А мне кажется, что всё у них будет замечательно. Главное, чтобы Настя сумела держать Акакия в ежовых руковицах. Если предоставит всю инициативу ему — пиши пропало.

Танька долго молчала, минут пять. Я давно уж мысленно закончил этот разговор. Как вдруг услышал:

— Думаю, у неё получится.

Придя домой после беседы с Антоном Геральдовичем, я обнаружил адресованное мне письмо с кучей почтовых штемпелей. Адрес был выведен старательными детскими, почти квадратными буквами. Сердце дрогнуло: письмо пришло с Дальнего Востока…

Я немедленно его вскрыл и прочитал:

'Здравствуй, Александр Николаевич!

Пишет тебе гомункул Михей. Добрались мы хорошо. Поезд только надоел до крайности. Жарко, дышать нечем и проводник дурак дураком. Песни петь заставлял, сука такое.

Тута встретили, как ты и обещал. Накормили, поселили. Показали участок. Здоровенный, как сукин сын. На пятерых. Гришка охоте обучился, Матрёна и Агафья по шитью, Богдан рыбалит, а я пошёл на верфь, ибо с первого взгляду полюбились мне корабли.

Дом строим все вместе вечером. Иногда думаем, хотим ли один дом на всех или же пять домов. На всякий случай строим большой. Там видно будет.

Жить здеся гораздо веселее, нежели в подвале. Много свежего воздуха, много дела. И люди все смотрят на нас как на людей, разговаривают по-людски, а не так, будто мы зверушки сказочные. С бабой одной познакомился, весьма довольной осталась, так и ходит с тех пор, обеды носит. Сама справная, добрая. Жениться думаю. У остальных тоже что-то находится.

За чайник особое спасибо передаём. Сразу-то не уразумели, какой подарок добрый, а потом дошло. В поезде чай отвратный, а тут и вовсе почему-то с чаем не сложилось. Местные заваривают листья, ягоды, благо в лесу растёт многое. Выходит вкусно, да только если с чаем замешать — ядрёней получается. Имеется также самогон.

Писать много не буду, не обученый. Пиши ты, как у тебя дела, ежели хочешь. Все передают приветы. Не волнуйся за нас, устроились хорошо, уже целую неделю живём, всем довольны.

Михей'.

Я громко и основательно выдохнул. Из гостиной тут же выскочили Танька с Даринкой, судя по раскрасневшимся лицам, продолжавшие репетировать гимназический бал.

— Что случилось?

— Мертвецы пишут. Из Владивостока. Всё хорошо у них.

— Ну, если даже у мертвецов всё хорошо, значит, у нас точно самая лучшая в мире страна.

— А ты сомневалась?

— Нет, но всегда приятно убедиться. Потанцуй с Даринкой?

— Да из меня танцор как из хлеба пуля…

— И это для неё будет очень полезный навык.

— Н-дя. Для чего ещё нужна жена, как не для того, чтобы поднять тебе самооценку… Ладно, идём, мелочь. Сделаю всё, что смогу.

Антон Геральдович пришёл, как и обещал, к семи часам. Ужинали мы в восемь, так что времени хватило с лихвой. Мы обошли задний дворик, покачали головами. Потом начальник бекетовской охраны достал из принесённой с собою сумки некие амулеты и верёвку. Амулеты ловко рассовал по периметру, наказал не трогать. А верёвку закинул на показавшуюся ему подходящей ветку дерева неподалёку от того камня, на котором любил сидеть кот Сицкий.

— Четыре метра в высоту можете смело рассчитывать.

— То есть, даже если птица…

— Если птица захочет вам досаждать через окно второго этажа — охранка на неё отреагирует.

Мы немного постояли. Потом я задал вопрос, который лишь сейчас пришёл мне в голову.

— А если это будет обычная птица? Или обычный кот?

— На зверей не реагирует.

— То есть, она отличает зверя обычного от обращённого анимага?

— Разумеется. Она ведь реагирует не на внешность, а на дух человеческий. Эти амулеты — штука непростая, в основе там спиритуалистическая магия.

— А домочадцев как обезопасить?

— Я взял на себя смелость устроить так, чтобы все присутствующие в доме под влияние охранки не подпадали. Если потребуется кто-то ещё, то просто берёте вот этот ваш амулет, это ключ, вкладываете тому человеку в руку и сжимаете его руку своей до тех пор, пока не почувствуете тепло. Потом забираете амулет — и всё, он тоже в безопасности. А вот отозвать разрешение уже будет посложнее, тут, если что, меня позовёте.

— Ну что ж, спасибо вам огромное, Антон Геральдович! А теперь пойдёмте в столовую, там, небось, уже началось.

В столовой действительно началось. Настя с доктором закончили накрывать на стол. Прощелыгин заявился буквально только что и с надменным недоумением смотрел на господина начальника охраны. Я их представил.

— Дикое ощущение, — заметил Антон Геральдович. — Я-то вас имел удовольствие лицезреть в прошлом году, однако это были не вы, господин Прощелыгин. Признаться, эти метаморфы меня просто с ума сводят. Самая неприятная магия, на мой вкус.

— Презренная, я бы сказал.

— Ну-у-у…

— Человек, который умеет лишь притворяться другими, не вызывает ничего, кроме жалости и презрения.

— Акакий, вы договоритесь однажды, — не выдержал я. — Давайте вы уже либо всех одинаково презираете, либо не презирайте вовсе. А то вот эта вот сегрегация уже весьма дурно попахивает. Хорошо, что Леонида тут нет, иначе он бы уже на вас набросился.

Редкое дело: Акакий промолчал. Всё-таки этот человек развивался, не стоял на месте.

Молчал он и во время ужина. Ел, впрочем, с аппетитом. А разговор умело поддерживала Дарина. В фокусе её интереса, правда, находился один лишь Антон Геральдович.

— Ах, как удивителен сей перст судьбы! Вы — боевой энергетик, я поверить не могу своему счастью!

— Почему же вас так осчастливливает боевая энергетика, юная госпожа?

— Всё дело в том, что я и сама — боевой энергетик. Но, к сожалению, в силу возраста, ещё не умею пользоваться даром. Мне о стольком хочется вас расспросить! Если, конечно, вы не против…

— Ну что вы, я весь в вашем распоряжении.

— А в училище страшно? — тут же растеряла Даринка весь светский лоск.

— В каком училище, не совсем понимаю?

— В котором боевых энергетиков учат после академии же!

— Ах, это… Это не совсем училище, это военная кафедра. И не после академии, а во время. Нет, вовсе не страшно. Придётся ехать… Ну, довольно далеко от Белодолска придётся ехать, и там учиться воевать. Придётся и побегать, и поработать. Будете учиться командовать. Тяжело, врать не стану, однако ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь не выдержал. Главное не забывайте, что у вас довольно редкий и полезный дар, а значит, к вам в любом случае будут относиться бережно.

— Благодарю, вы меня изрядно успокоили… Тёть Таня, я молодец?

— Почти совсем молодец, кроме двух реплик. И ещё: если берёшь на себя роль ведущей, старайся уделить время всем гостям. В некоторых ситуациях, если ты проигнорируешь человека, он может расценить это как оскорбление. Или, что ещё хуже, не он, а все остальные.

— Ох, действительно, какая же я глупая… Акакий Звездомирович, вы ведь психокинетик. Скажите, почему вы решили связать свою жизнь с зельеварением?

Акакий вздрогнул. В отличие от Антона Геральдовича, он с детьми разговаривать не умел совершенно и вообще не очень представлял, откуда и зачем эти самые дети появляются. Он диковато посмотрел на застывшую в ожидании ответа Даринку и резко, будто отшивая уличного попрошайку, сказал: