Я тогда наивно подумал, что более эта история меня не коснётся.
Однако она коснулась, да ещё как! Тем же вечером. Остаток дня вообще был довольно хлопотным. Я спустился в подвал и обнаружил там нескольких студентов, лелееющих горшки с крестами. Среди них сидел и грустный Четвергов, которому явно очень хотелось свинтить, но он мужественно нёс вахту, не думая о секундах свысока. Он, как и все прочие, лелеял горшок с крестом, но смотрел на него косо, с плохо скрываемой неприязнью, как смотрел бы на писаную торбу умный человек, вынужденный с нею носиться. Студенты сидели на матах и слушали вдохновенную проповедь Прощелыгина, который вопил:
— Никогда! Никогда вам не сравниться со мной, дамы и господа, нет! И пытаясь подражать мне в манере речи, таская эти дурацкие горшки, вы не приближаетесь ко мне, а отдаляетесь! Я никогда не подражал никому, вы слышите? Никогда! Моя боль была лишь моей; моя тьма обнимала меня одного, пока вы не заполнили её своими презренными смердящими телами! Зачем вы ко мне жмётесь так, будто я могу развеять ваше одиночество⁈ Вы живая пародия на всё, чему я учу, жалкая при том! Вы с моего голоса источаете фальшивое презрение к детям света, наивно резвящимся в лучах его, но вы же сами — не что иное как те же дети света! Вы не можете остаться наедине с тьмой, вы боитесь заглянуть ей в глаза! Вы обложили себя светильниками и держитесь за меня, как телята за хвост матки!
Меня озадачила «матка» и держащиеся за её хвост телята, но я решил, что просто ничего не понимаю в сельскохозяйственных мемах и выкинул это из головы. Тем более что с паствой наметился диалог. Один из студентов вскочил и дрожащим от волнения голосом закричал:
— Господин Прощелыгин прав, совершенно прав! Нам далеко до полноценного принятия тьмы! Это очень легко — ограничиться лишь внешними атрибутами. Он хочет сказать, что нам нужно изменить самые наши жизни! Впустить в них тьму и гордо отвернуться от света! А потому, дамы и господа, я прошу вас выслушать моё стихотворение, посвящённое мраку безысхо…
— Нет! — заорал брызгая слюной Акакий. — Нет, нет и нет! Я презираю вас, я отвергаю вас! Я плюю в ваши лица! Вы думаете, мне нужен сей презренный горшок? Плевать мне и на него!
С этими словами Прощелыгин поднял горшок над головой и что есть силы грохнул его об пол. Горшок взорвался. Земля разлетелась по подвалу. Студенты издали дружное «Ах!..» — и вскочили.
— Видели⁈ — Прощелыгин указал на кусочек листа алоэ, торчащий из кучки земли. — Видели⁈ Он ничего не значит! Моя могила — в моём сердце!
— Моя могила — в моём сердце, — сказала с придыханием девушка, стоявшая рядом с Четверговым, и швырнула на пол свой горшок.
— Моя могила — в моём сердце! — выдохнул парень, которому не дали прочитать стишок о мраке безысходности — и ещё один горшок разлетелся вдребезги.
— Моя могила в моём сердце, — без энтузиазма, голосом автоматического информатора, сообщил миру Четвергов и присовокупил свой горшок к увлекательному флешмобу.
— Моя могила в моём сердце! Моя могила в моём сердце! — загремел уже целый хор, и мерный грохот разбивающихся глиняных горшков служил жутким аккомпанементом этому жуткому речитативу. И партией солирующего инструмента наложился визг Прощелыгина:
— Нет! Вы идиоты, и я вас презираю-у-у-у!
Апофеозом же выступило неожиданное явление бога из машины. Меня, зачарованного композицией, потрогали за плечо. Обернувшись, я увидел знакомое лицо санитара из психиатрической клиники, Парфена Скамейкина. Обернувшись ещё, заметил другое лицо, незнакомое, но, очевидно, тоже принадлежащее санитару. На этот вывод тонко намекала рубаха с длинными рукавами, каковую тот уже держал наготове, в развёрнутом состоянии.
— Удолвлетворили нас, — сказал Парфен.
— Да вы что! — обрадовался я.
— Вот так-то, да. Жалование подняли, столовую вернули и даже извинились, вот как.
— Какие же мы молодцы!
— Кабы не вы, Александр Николаевич…
— Ну что вы, моих заслуг тут никаких нет!
— Впервые такого скромного аристократа вижу. Борь, скажи?
Боря решительно кивнул.
— Мы, это… Пациента заберём.
— Не препятствую, — подвинулся я.
Санитары ловко свинтили отчаянно ругающегося Прощелыгина на глазах у ошеломлённой паствы.
— Господа, куда же вы его⁈ — пискнула девушка.
— В дурдом, куда ж ещё, — весело отозвался санитар Боря. — Всё, забастовка кончилась, теперь вылечим!
Парфен Скамейкин окинул собравшихся сомневающимся взглядом, после чего повернулся ко мне.
— Александр Николаевич, а эти? Может, их тоже — того? Сколько насвинопакостили тут…
— Нет-нет, этих оставьте пока, — замахал я руками. — Я их сам пару недель понаблюдаю и, ежели чего…
На том порешили. Уволокли Прощелыгина. Я стоял и смотрел на горстку молчаливых студентов, замерших посреди превращённого в чёрт знает что подвала. Доносился голос Акакия — с лестницы уже, вероятно. Голос медленно таял, осыпал проклятиями санитаров и сулил им страшные кары, которые сами по себе ничто в сравнении с вулканическим презрением. И эта сцена напомнила мне другую. Глаза сами собой наполнились слезами, и я тихонько запел:
— Слышу голос из прекрасного далёка, он зовёт меня не в райские края…
* * *
Дома я обнаружил бодрую и деятельную Татьяну, танцующую с Дариной под патефон в гостиной. Впечатление было такое, будто они празднуют исход Игната, однако выяснилось иное.
— Мы сегодня узнали, — сообщила Танька, — что в конце года будет гимназический бал! Я взялась обучить свой класс танцам, а с Дариной мы будем заниматься особо.
— Солнце моё, ты не много на себя взваливаешь?
— Фр, нет! Не больше, чем ты.
— Я — это немножко другое, всё-таки…
— Не беспокойся, я очень счастлива!
— Ну, дай бог, конечно.
— Тебя, кстати, дожидается записка.
— От любовницы?
— Увы. Доктор сказал, приходил какой-то господин, желал тебя видеть. Но, поскольку тебя не было, он оставил карточку, записку и удалился.
— А где?
— На блюде для визитных карточек.
— У нас есть блюдо для визитных карточек?..
— Саша!
— Шучу-шучу. Знаю.
Ничего я не знаю…
Вышел в прихожую, робко огляделся и обнаружил полочку, на которой стояло блюдечко. На котором покоилась бумажка и картонный прямоугольник визитки. Первым делом я взял визитку и прочитал: «г-н Зиновьев Эмиль Германович».
Знакомая фамилия… Ах да, меценат, освободивший Кузнецова. Да чтоб вас всех, и тут без меня не обойдутся!
Глава 39
Коллекция мецената
Господин Зиновьев помещался в гостинице «Белодолск», у самого моста, ведущего на тот берег. Гостиница эта считалась в городе самой престижной, и я таким образом заранее, ещё до личной встречи, понял о Зиновьеве две вещи: богат и не местный.
Из этого понимания начинали расти вопросы: как он вообще прознал о Черёмухове? Из каких соображений его вытащил из тюрьмы? Ну и самое главное: зачем ему я?
Может быть, было бы гораздо умнее перед встречей побеседовать с Фадеем Фадеевичем, у которого наверняка имелись какие-то соображения по поводу всей этой ситуации. Но я не видел опасности, а если бы и увидел — Диль бы с этой опасностью разобралась.
Я вошёл в гостиницу, поздоровался с щуплым усатым служащим за конторкой. Назвал ему себя и хотел было сказать, к кому пришёл, но фамилия оказалась паролем.
— Ах, да-да-да-да-да! Граф Соровский! Господин Зиновьев ждёт вас. Пашка! Пашка-а-а! А ну, проводи господина в сорок второй нумер!
Пашкой оказался коренастый паренёк возраста Игната. Он старательно улыбался, причём, видно было, что дело это для него в диковинку, и он бы охотнее сунул мне к подбородку нож с вежливой просьбой продемонстрировать содержимое карманов. Законторочный мужчина смотрел на него с осуждением и качал головой.
Я не стал вникать в тонкости их взаимоотношений. Вслед за Пашкой вошёл в лифт, который при помощи мускульной силы лифтёра поднял нас на самый верх. Нужная дверь была, строго говоря, не дверью, а дверьми. Прямо вот так: две створки, высокие, массивные. Пашка постучал, оттуда послышалось:
