Никаких перспектив у Старцевых не было. Они полгода врали себе, что всё это временно, а потом они вернутся, и всё будет хорошо. К тому моменту как на них вышел Гнедков, они стали потихоньку понимать, что хорошо не будет, и приуныли. А потом приехала магическая полиция.

Дом окружили. Из окна дома полетели фаерболлы, никому вреда не причинившие.

— Старцевы, сдавайтесь! — проорал, усилив магией воздуха голос, стихийный полицейский маг.

— Старцевы не сдаются! — грянул в ответ Семён Дмитриевич и швырнул в окно вяленую рыбину.

После чего заплакал и сдался.

Выстрелы были художественным вымыслом, ни у кого при себе даже огнестрельного оружия не было. Магия ведь, чего ерундой страдать.

— И этим заканчивается всё, — подытожил Акакий, когда я дочитал статью, уже с трудом ворочая языком чудовищные словесные конструкции. — Добро, зло, свет, тьма… Всё поглощается серой безликой массой, которая неизменно торжествует. Эта масса не терпит ни чёрного, ни белого. Лишь вопиющая и безамбициознейшая серость может бесконечно процветать в ней. Взять хотя бы нашего дорогого Александра Николаевича. Кто процветает, как не он? А где же, скажите на милость, его таланты? Может быть, он трудился в поте лица ради всего, что имеет? Нет. Может быть, Господь осчастливил его каким-то даром? Как будто бы снова нет. Колоссы рушатся, величие их раздражет. Лишь серость, ровность остаётся всегда.

— Да, да, — кивали женщины.

— Верно говоришь, — соглашались мужчины.

Акакий смахнул пальцем пылинку с листа алоэ.

Я посмотрел на печальных мертвецов, на алоэ, на Акакия и сказал, отложив газету:

— Господин Прощелыгин, идёмте поговорим тет-а-тет.

Как только мы с ним вышли на лестницу, ведущую в подвал, я заговорил:

— Послушайте, сукин вы сын, вы что учинили над этими несчастными? Зачем вы загнали их в такие омерзительные глубины ужасной депрессии? Тьфу, я уже сам говорить начал, как в этой статье, надо будет язык с мылом вымыть. Но вопрос вы поняли. Это я ещё молчу о том, что вы имеете наглость поливать меня грязью, что мне хотя и относительно безразлично, однако всё же не доставляет положительных эмоций.

Вопреки самым безумным моим ожиданиям Акакий заговорил, будто вменяемый человек.

— Прошу прощения, Александр Николаевич, я вас не хотел обидеть, я всего лишь делаю то, что вы сами на меня возложили.

— Что же я, по вашему, на вас возложил?

— Давайте говорить откровенно. В жизни смысла — не больше, чем в булавочной головке, да и та долговечнее и полезнее иного человека. Мертвецы осознали тленность своего бытия, но их терзали мучительные иллюзии, будто где-то и у кого-то жизнь лучше. Они полагали, что жизнь отнеслась к ним несправедливо, они роптали на Творца, и от стремления к иллюзорной иной жизни метались между водкой и этими вашими каталогами, не находя счастья ни там, ни там. Им нужно было понять, что сие — лишь первая ступень и помочь сделать следующий шаг. Осознать, что любая жизнь убога и смехотворна, что за стенами этого подвала нет ничего, кроме серости и уныния. И что все, от бездомного нищего до Его Величества государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, наполняют дни своего существования наивными попытками отвернуться от страшного зеркала, в котором отражается лишь пустота.

— То есть, вы выдумали всю эту чушь, чтобы им помочь?

— Не выдумал и не чушь, Александр Николаевич. Я сказал им чистую правду, и они это почувствовали. То, что вы называете депрессией, вовсе таковой не является. Они не радуются и не ликуют, осознав, что все поводы для радости и ликований — иллюзорны. Отныне их жизни — осколки великого Ничто. Они презирают всё, созданное людьми, и снисходительно относятся к несостоятельным потугам Творца. Они не пьют, ибо это презренно, и не занимаются бессмысленным покупательством, потому как оно ещё хуже. Они смотрят в глаза Пустоте и ждут, кто моргнёт первым. Я сделал из них людей, Александр Николаевич. Сильных духом и гордых людей, отказывающихся признавать себя нуждающимися и не желающими плясать под дудку нелепых навязанных стандартов. И, предупреждая следующую вашу реплику, добавлю: если вы хотели чего-то иного, то зачем обратились именно ко мне?

Я замер с раскрытым ртом. А Акакий, поправив «надгробие» в горшке, с которым не расставался, молча удалился обратно в подвал.

Диль ничего не умела делать спустя рукава. Даже если велеть ей сделать что-либо спустя рукава, она тщательно вымеряет всю спускорукавность и сделает настолько плохо, что даже самый отъявленный лапсердак только крякнет от зависти.

Всё это я веду к тому, что поставить по рецепту Якова Олифантьевича кривой сарай на принадлежащем Даринке участке Диль не сумела. Она сколотила обстоятельный дом, одноэтажный, который даже избой назвать язык не поворачивался. Когда я туда вошёл и осмотрелся, у меня даже слов не нашлось.

— Диль, ты… Я… В общем, я даже не знаю.

— Чего не знаешь, хозяин?

— Вообще ничего не знаю.

— Я полностью уложилась в бюджет. Сдачу не отдам. Только если ты прикажешь. Тогда отдам.

— Сдачи не надо. И вообще, если тебе нужны какие-то деньги, ты говори сразу.

— Они мне не нужны, но с ними жить интереснее.

— Верно понимаешь, всё так, всё так.

Дом был бревенчатым, печь — огромной, русской. Вокруг участка произрастал лес. Даже при очень большом желании замёрзнуть в этом доме зимой было фактически невозможно.

— Вход в амбар я сделала как с улицы, так и прямо из дома. Мука, зерно, соль, сахар, картошка… Вёдра в сенях, два таза. Вот посуда, спички здесь положила, запаса дров хватит на неделю. Погреб…

— Ты ещё и погреб сделала⁈

— Да, погреб здесь. Тут запас сушёной рыбы, вяленого мяса, банка с лавровым листом…

Диль не забыла ничего. По крайней мере, я видел, что жить в этом доме можно. А если чего-то будет не хватать, то это всегда можно пофиксить, дополнить, улучшить и далее по тексту.

Тем более, уже фактически наступила весна. Суровая сибирская природа начала благосклонно улыбаться тем, кто не верил в дурные пророчества и выстоял зиму. Скоро пахота, посевные работы, другое.

С улицы послышались конские звуки.

— Спасибо тебе, Диль, огромное. Можешь быть свободна.

Фамильярка исчезла молча. Должно быть, помчалась тратить сдачу. Надо будет ей какой-нибудь оклад положить, что ли… Интересно, а Его Величество платит Елизавете Касторовне? Или она бесплатно отоваривается, когда ей хочется? Конкретно в Москве, наверное, каждый лавочник, увидев такую особу, считает за честь втюхать ей что-нибудь хотя бы даже и бесплатно.

Я сел за свеженький стол, на новёхонький табурет. Поглядел в окно. Анисий, слуга Серебрякова, помогал пассажирам выгрузить из кареты весь их небогатый скарб. Пассажиров было таки двое.

Вздохнув, я вышел в сени, открыл дверь и ступил на крыльцо. Меня заметили немедленно. Кузьма опустил взгляд в землю, а его заплаканная жена простёрла ко мне руки и сказала:

— Благодетель вы наш…

Я не успел откреститься от такого громкого звания. За меня это сделал Кузьма.

— Какой! — сказал он и сплюнул в ноздреватый рыхлый снег. — Он нас закрепощает, а ты ему ноженьки целовать!

От подзатыльника с Кузьмы слетела ушанка и упала ровнёхонько на то место, куда он плевал. Сам Кузьма чуть не повалился следом. Втянул голову в плечи и замолчал.

— Сколько ж тебе, дураку, повторять-то, а? — прошипела разгневанная женщина.

Кузьма только стискивал зубы и сопел. А я смотрел на него, и мне самому хотелось дать дураку подзатыльник. Ну как можно не понимать, насколько тебе, идиоту, в жизни повезло. С такой вот женой. Которая, как за декабристом, поехала за тобой в эту запинду. Благодаря которой ты тут не сопьёшься вусмерть, а, вполне возможно, чем чёрт не шутит, станешь человеком.

— Привет, Анисий, — сказал я.

— Здравия, барин, желаем! — пропыхтел слуга, взвалив на плечи мешок. — Куда это всё?