— Благодарю-с. — Гнедков надел браслет на руку. — Сейчас точно получится.
Он вновь закрыл глаза, положил на бутылку руку и забормотал. Браслет начал светиться, отдавая энергию. Мигнула пару раз и бутылка, корабль в ней сделался похожим на корабль-призрак.
Гнедков, дёрнувшись, вытянулся в струну, как будто бы даже сделался выше обыкновенного. Глаза у него раскрылись и засветились ярко-голубым светом, как у того бандита Гриши, что мы встретили у Источника.
— Я вижу снег, — сипло сказал он.
— Ну, прекрасно, — буркнул Жидкий. — Значит, Старцев там, где зима.
— Вы бы, Фадей Фадеевич, придержали свой скепсис, — прошептал я. — Круг уже сузился на самом деле. Далеко не везде в настоящее время зима, а даже там, где календарно она самая, вовсе не обязательно лежит снег. Например…
Я хотел сказать про Краснодар, но вовремя спохватился, что до революции в моём мире город назывался иначе. Хотел сказать «Екатеринодар», но задумался, какая такая Екатерина, когда Димитрий… В результате совсем запутался в своих мыслях и ограничился простым:
— … например, на юге России.
— С тем же успехом он может быть в Антарктиде, — продолжал ворчать Жидкий.
— Какой вы всё-таки невыносимый скептик, циник и пессимист, Фадей Фадеевич.
Неизвестно почему, Фадей Фадеевич явственно устыдился и не стал продолжать дискуссию, даже взгляд потупил.
— Вижу деревья, — продолжал вещать из транса Гнедков.
— Вот, уже Антарктиду вычёркиваем, — сказал я, окончательно припечатав несчастного Жидкого.
— Также я наблюдаю женское исподнее.
— Оу… — Тут я не нашёлся с комментариями.
— Оно висит на верёвке рядом с мужским исподним. Верёвка же натянута между двумя деревьями.
— Продолжайте, — сказал я то единственное, что только можно было тут сказать.
— Я медленно снимаю женское исподнее…
— Очень хорошо, Константин Евлампиевич, не торопитесь.
— Оно твёрдое от мороза. Я бросаю его в деревянный таз. Теперь снимаю мужское исподнее. Бросаю в таз. Стукается. Верёвка осталась совершенно голой. Я трогаю её пальцем, ощущаю её грубые волокна… Теперь я подхожу к ней вплотную и горлом примеряюсь…
— Ну, блеск, он теперь вздёрнется, а где его искать — поди знай, — буркнул Жидкий, прикрывая глаза ладонью.
— Меня окликнули, — вздрогнул Гнедков. — Я поворачиваюсь и вижу женщину… Господи, это Помпеева. Лицо чрезвычайно злое. Достаёт из таза мужское исподнее и бьёт меня им по голове в прыжке. Называет бестолковой оглоблей. Забирает таз с женским исподним и быстро идёт обратно в дом…
— Что за дом? — насторожился Жидкий, глянув на Гнедкова сквозь пальцы.
— Бревенчатый деревенский дом. Вокруг видны и другие дома…
— Они в какой-то деревне, — сделал вывод Серебряков. — Очень интересно, в какой…
— Здесь что-то странное…
— Говорите, господин Гнедков, говорите!
— Я вижу скалу… Или вулкан. Каменное… Нет, это не природное образование, слишком уж правильная форма. Оно возвышается надо всеми домами…
— Не-е-ет, — простонал я. — Ну вы что, издеваетесь? Опять⁈
Гнедков моргнул, и его глаза обрели обычный человеческий цвет.
— Александр Николаевич, вы узнали местность?
— Ну разумеется, узнал. Это Бирюлька, будь она трижды неладна. А та скала, которую вы видели, это стенка вокруг Источника. В той деревне большинство домов пустыми стоят, только несколько заняты учёными. Какой чёрт их туда понёс-то вообще?
* * *
Старцевых взяли на следующий день. С моей лёгкой руки об операции узнал Кеша, и вместе с опергруппой выдвинулся журналист, который всё видел и талантливо описал. В понедельник мы с мертвецами с огромным интересом читали большую статью в «Лезвии слова». Читал вслух я, а мертвецы внимательно слушали.
— «Деревня Бирюлька встретила нас гробовым молчанием, да редкими дымками, поднимающимися к бесстрастному небу из немногочисленных труб. Вечерело. Умиротворённая атмосфера деревенской идиллии наполняла трогательной пасторальностью наши суровые сердца, но скоро хрустальная тишина раскололась яростными звуками громоподобных выстрелов».
— Вот, пожалуйста, — перебил меня Акакий Прощелыгин, — послушайте, как один из этих солнечных деток тужится показать себя чем-то большим, нежели газетный бумагомарака. Наверное, он мнит себя писателем, литератором. Бездарная посредственность, которой никогда не хватит ума даже осознать свою бездарность и свою посредственность.
— Точно говоришь, — кивнул с важным видом Михей, и все остальные мертвецы, собравшиеся в одном из подвальных помещений, закивали молча.
Я окинул их задумчивым взглядом и продолжил чтение.
Статья и вправду была слишком раздута. Как мне объяснил Кеша, ответственный за страницу с ребусами и кроссвордами ушёл во внезапный и скоропалительный запой, пришлось как-то компенсировать в последний момент. Вполне приличную заметку раздули практически в два раза, едва ли не к каждому существительному присобачили эпитет и даже умудрились в середине нативно вписать рекламу шампуня: «Плачевное состояние так называемой причёски неуважаемой госпожи Старцевой, когда её вели в монументальную карету истинного правосудия, заставило нижеподписавшегося свидетеля сих значимых событий с благодарностью вспомнить шампунь „Богатырь“, дожидающийся его дома. Шампунь, благодаря которому волосы остаются сильными, легко расчёсываются, а также обретают сдержанный вдумчивый блеск».
Свидетель сих значимых событий, кстати говоря, прочитав в готовой газете то, во что превратили его текст, молча вышел из редакции и направился в гости к сочинителю кроссвордов и ребусов. Кеша теперь натурально рвал волосы, не зная, чем и кем затыкать сюжетные дыры в следующем выпуске. В то время как все остальные сотрудники перемещались по редакции с каким-то загадочным видом. Складывалось впечатление, что они вспоминали двух ушедших в дальнее плавание коллег и думали: «А что, так можно было?..»
Если отжать всю воду и перейти к сухим фактам, то получалось следующее. Старцевы действительно ещё летом приехали в Бирюльку. И пока мы с Танькой, Серебряковым и Дилеммой Эдуардовной предавались полному приключений круизу на «Короле морей», в девичестве «Титанике», они… начали тут жить. Просто и незамысловато, по-деревенски.
Разумеется, жить в Бирюльке абы кому не полагалось. Разумеется, учёные маги, заведующие Источником, донесли эту информацию до Старцевых. В ответ на что Семён Дмитриевич выдал мутную слезливую историю, в которой он спасал от буйнопомешанного мужа родную сестру (Арину Нафанаиловну он представил сестрой). На ходу из пальца высосал все необходимые объяснения: почему нельзя в полицию, почему нельзя пристрелить подонка на дуэли, почему надо жить именно в Бирюльке и проч.
Учёные посмотрели на немолодых загадочных людей озадаченно и пожали плечами. После того как прошлой зимой предыдущая смена облапсердачилась с бандой грабителей банков, наверху сделали выводы, и теперь в каждой смене присутствовало аж два боевых энергетика. Так что ровным счётом никакой опасности от Старцевых не ждали. Да и не было её, этой опасности.
Избавившись от Прощелыгина, Старцевы хотели попасть на вокзал, но не доехали, так как все подряд экипажи впереди проверяла полиция и образовалась пробка. Искали, ясное дело, Прощелыгина, Старцевы на тот момент даже в розыске не были, но они об этом не знали и перетрухнули. В город нельзя, на вокзал не получается. Развернулись и помчали, загоняя лошадей, в слабо изученное загородное пространство.
Учитывая плачевную судьбу, постигшую станцию, у Старцевых не было иного выбора, кроме как завернуть в Бирюльку. До Барышниково было далековато. Приехав же и переночевав, Старцев решил, что места лучше переждать бурю найти не получится. Им в любом случае грозило жить в какой-нибудь деревне. Однако любая деревня характерна тем, что каждый новый человек там на виду, особенно такая орясина как Старцев.
В Бирюльке же обитателей было всего ничего, их мало что интересовало, кроме Источника, а новости доходили сюда через пень колоду. Продукты в основном привозили из Барышниково. Иногда привозили зачитанную газету, а иногда не привозили. Поскольку дежурили у Источника московские маги, им местные новости были до сиреневой звезды, и как только в местной прессе стали появляться сообщения о разыскиваемых Старцевых, их получалось легко красть.
