Рано утром в воскресенье послышались настойчивые звонки в дверь. Я нехотя приоткрыл один глаз. Глаз этот немедленно увидел спящую рядом Татьяну. В мозг перешёл благоприятный сигнал, и мозг решил, что ему совершенно не хочется вставать и идти разбираться, что там за бессмертный негодяй решил тревожить честный рабочий люд в такой неурочный и даже неприёмный час.

Танька спала, лёжа на животе, смешно подсунув под себя руки, и что-то тихонько бормотала. Я обнял её, придвинулся ближе и смежил веки. Внизу позвонили ещё пару раз, после чего до меня долетело впечатление звука открывшейся двери. Доктор на новой доложности пока что показывал себя куда профессиональнее, чем на предыдущей.

Стало тихо. Я начал проваливаться обратно в сон. Но вдруг где-то совсем рядом послышался мощный удар, сопровождающийся незнакомым воплем:

— Вот говно!

Тут уже мы с Танькой одновременно открыли глаза и приподнялись. Ибо не для того мы становились аристократами, чтобы просыпаться от подобных звуков. Звуки не унимались:

— Дрисня, выше подними, зараза, видишь, перила мешают!

— Да она тяжёлая, сука!

— Надо было бечеву разрезать! Вечно ты, Дрисня, усложняешь процессы.

Танька поморгала, приходя в себя.

— Саша, что происходит?

— Не знаю. Возможно, пока мы спали, победила пролетарская революция, и сейчас наш дом экспроприируют под клуб народного творчества.

— А можно не надо? Ну или хотя бы не в воскресенье.

— Пойду узнаю, попробую договориться на понедельник.

— Весьма буду тебе благодарна.

Я в халате вывалился в коридор, и половина вопросов у меня отвалилась сразу. Я увидел двух тщедушных мужичков нетрезвого вида, пытающихся занести с лестницы в библиотеку длинные доски. Досок было — штук шесть, связанных друг с другом бечёвкой. Вес они представляли собой немалый. Стоящий на задах специалист по имени Дрисня уже трясся под их весом. Полированные перила под досками превращались в труху. Второй виртуоз доставки мог похвастаться чуть менее скромными достижениями: он долбанул торцом досок в наличник дверного косяка.

Стеллажи, которые я заказал, кажется, ещё по лету, наконец-то прибыли.

— Мужики, вы издеваетесь? — Я отважно поднырнул под досками, переместился к Дрисне и волевым рывком поднял ношу. У меня чуть глаза на лоб не полезли.

— Да они ж тонну весят, куда вы вдвоём попёрли-то⁈

— Это всё Дрисня! — наябедничал впередистоящий. — Вечно ему надо скорее, проще.

— Ты на меня не вали! Сам-то!

— Чё сам-то? Чё сам-то⁈ Барина разбудил ещё. Сошлют тебя…

— Не дальше, чем тебя!

Совокупными усилиями мы втащили доски в библиотеку, после чего я окончательно проснулся и сделал то, что нужно было сделать с самого начала.

— Ну, там ещё три таких, — сказал, переводя дыхание, первый высокопрофессиональный носильщик. — Но, Дрисня, будем разрезать!

— Тогда по две хотя бы!

— Вот, ты…

Договорить он не успел. В библиотеку с каменным выражением лица вошла хрупкая девушка с фиолетовыми волосами, аккуратно положила на на пол связку из восьми досок и удалилась.

— Это моя секретарша, — сказал я. — Она справится. Сборку тоже берём на себя. Мы вам что-то должны?

Дрисня отважно зарядил сумму денег, по моим прикидкам вдесятеро меньшую, чем потребуется на ремонт наличника и перил. Несколько секунд я колебался, а потом мысленно махнул рукой и рассчитался. Зачем портить людям воскресное утро, да и самому расстраиваться.

— У вас как вообще, практика согласования с заказчиком времени доставки отсутствует?

— Так вы ж сами в заявке написали: немедленно по готовности!

— Н-да… Ладно, учёл свои ошибки. Получите, распишитесь.

Когда мужики ушли, из спальни выплыла сонная ещё Танюха и тут же нырнула в библиотеку. Там Диль уже развила бурную деятельность по сборке стеллажей. Когда я вошёл, Танька стояла и смотрела на процесс с видом гагаринца, наблюдающего старт ракеты с Байконура.

— Теперь, Саша, всё изменится.

— К лучшему, надеюсь?

— Разумеется, к лучшему! У нас будет своя собственная библиотека! Библиотека — это сердце дома, его суть, основа, квинтэссенция!

— Дай бог, коли так. Чем заполнять будем?

Танька подвисла. Этот краеугольный вопрос мы с ней раньше не обсуждали, и сейчас я понял, что он посещал только меня.

— Иллюзиями, — вздохнула Татьяна. — Как и предыдущую.

— К слову сказать, у Фёдора Игнатьевича можно будет твои пиратские книжки забрать.

— Точно. Разумеется! Мне так нравится их перечитывать.

— Кстати говоря, у меня к тебе просьба. Нужно раздобыть три-четыре пособия определённого толка.

— Конечно. Что ты опять затеваешь?

— Да я, собственно, уже затеял. Осталось благополучно выносить. И, считаю, нам бы не помешали для этого некоторые знания из мира, в котором медицина развита на пару порядков лучше.

Танька покраснела моментально, бросила взгляд на Диль. Но Диль было бы совершенно фиолетово, даже если бы мы при ней устроили оргию. Главное, чтобы в оргии не участвовали живые мертвецы — тогда бы она испугалась.

— Я ещё не совершенно факт, что б… б…

— Совершенно. Факт.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Я положил ладонь ей на живот.

— Что ты можешь чувствовать? Там в любом случае ещё нечему шевелиться!

— Ты забываешь, кто я, женщина. Рядом с тобой специалист по магии мельчайших частиц. В которой ты, кстати, тоже спец не последний. Захочешь — сама почувствуешь.

Эта перспектива Таньку заинтересовала. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Потом стремительно побледнела и, сказав: «Мама!» — помчалась проигрывать очередную битву с токсикозом.

Когда я спустился в столовую, то обнаружил за столом доктора. Он что-то увлечённо писал карандашом.

— Не история болезни, надеюсь? — осведомился я.

Доктор немедленно подскочил и спрятал большеформатную тетрадь за спину.

— Н-нет, Александр Николаевич! Прошу прощения, завтрак сию секунду…

— Давай…

Я сел за стол, взял свежие газеты. Да, именно во множественном числе. После того как Танька обиделась на Кешу, она принципиально стала выписывать «Последние известия». Кеше с того было ни холодно ни жарко, он об этом даже не знал, ибо не был вхож в наш дом. Сама Танька газет вообще почти не читала — так, просматривала из вредности. Так что смысл этого жеста был больше каким-то эзотерическим.

«Последние известия» сообщали об аресте видного московского деятеля Афанасия Леопольдовича Черёмухова. Никаких подробностей не было, причина ареста не раскрывалась. В былые времена «Известия» высказались бы в духе того, что прокуратура совершенно попутала берега, что творится форменный произвол, вся система сгнила, всё надо менять. Но сейчас, будучи под пристальным наблюдением этой самой прокуратуры, редколлегия прекрасно понимала, что каждое напечатанное ими слово будет действительно прочитано, и за слова придётся отвечать.

В силу этого газетка со скрипом и стонами снижала уровень желтизны. Заметка про арест была скучной и унылой, в ней присутствовали только факты. Кеша же этого материала не напечатал вовсе. Я не слил, а своего источника в полиции или прокуратуре у него не было. При ближайшей встрече Кеша будет смотреть на меня грустными глазами, но ничего не скажет.

В тот день неугомонный Жидкий действительно арестовал и Черёмухова, и Гнедкова. На этом месте у нас с ним была точка принципиального расхождения. Я считал, что даже гражданином можешь ты не быть, но человеком быть обязан. Фадей Фадеевич же полагал, что человеком быть вовсе не обязательно, зато всенепременно нужно быть гражданином, несущим определённую службу. Вопрос, надо ли арестовывать, перед ним не стоял вообще. Черёмухов провернул преступную схему с книгами из иного мира, а Гнедков нарушил предписание не возвращаться в Белодолск. Будут смягчающие обстоятельства — суд учтёт, не будет — увы. Но господин Жидкий выполнил свой долг и умыл руки.