— Мы понимаем.

— Я кое-чего не понимаю, — проворчал Жидкий. — Почему Зиновьев никак себя не афишировал? Насколько я услышал, это ведь именно он хотел всемирной славы. А что в итоге? На обложках имена выдуманных авторов, издательство — и то на вас, газеты о вас пишут. И даже в ходе расследования никак не вскрывается связь Зиновьева со всем этим. Я не понимаю…

Черёмухов развёл руками.

— Я делал всё так, как он говорил, и почти не задавал вопросов. Он, знаете ли, не любит вопросов. Потому как если его начать спрашивать, то зачастую вовсе рассыпаются его умопостроения. Это я с первой встречи сообразил.

— Рискну объяснить, — вздохнул я. — Литература для нашего с вами мира действительно слишком необычная, резкая, смелая, ультраупрощённая, если позволено мне будет так выразиться. План был грандиозным, но только в случае успеха. А если провал? Нет, Зиновьеву совершенно не было никакого резона связывать своё имя с анекдотической попыткой продать кучу макулатуры. Провал был бы провалом Черёмухова, а победа — победой Зиновьева.

— Но почему же тогда он вытащил этого, — презрительный жест в сторону Черёмухова, — из тюрьмы? По вашей логике, он как раз должен был либо бросить его, либо вообще убить!

— А тут, Фадей Фадеевич, другое. Если бы Черёмухов сел в лужу, разорился — Зиновьев именно так бы и сделал. Но ведь его арестовали не за то, что он печатает пошлятину, а по другому поводу. Следовательно, идея-то работает, просто возникли небольшие трудности. Которые он, опять же, разрешил, выставив себя героем лишний раз.

— А ведь вы правы, Александр Николаевич! — возбудился и подскочил Черёмухов. — Правы абсолютно! Я для него — расходный материал!

— Можно подумать, вы этого сразу же не поняли.

— Может быть, и понял, конечно, однако не в таких выражениях… Но дело не в этом! После того как он забрал меня из тюрьмы, он начал говорить совершенно иное! Он говорил, что собирается добиться отмены закона, запрещающего распространение иномирной литературы! Говорил, что сумеет это продавить, и его имя станет навеки связано с этими глобальными переменами! Он много чего говорил, я не всё понял. Там про опиум для народа, про влияние на другие державы, что-то насчёт экономического значения… В общем, как будто бы даже то, что меня поймали и разоблачили, это даже хорошо. Только он особо настаивал на том, чтобы я говорил, что мы с ним познакомились как раз в этот самый момент, когда он меня из тюрьмы забрал…

— И ведь что скверно, нам этого Зиновьева никак не прижать, — вздохнул Фадей Фадеевич. — Что у нас есть, кроме одного свидетеля? Да и тот…

Договаривать Жидкий не стал, и так все всё поняли, что свидетель у нас — такой себе. Мы же с Танькой поняли про себя ещё больше, но никому не сказали. А именно, что ничего ровным счётом правосудие с Зиновьевым не сделает. Поскольку у него не только фамильяр четвёртого ранга, но ещё и магия Ананке.

Я даже не мог привлечь к делу Елизавету Касторовну, поскольку тогда неизбежно выплывет то, что я и сам являюсь магом Ананке.

— Господин Черёмухов, а ко мне, в Белодолск, вы из каких соображений поехали?

— Так он же мне и сказал! Я ведь ему обо всём таком сразу… Он и говорит: поезжай, Сибирь нам нужна. Раз уж сами предлагают. Вот я и… Но теперь, Александр Николаевич, я вам так скажу: мне уже никаких денег не надо. Вы меня, пожалуйста, уж или на каторгу куда, или хоть куда. Но чтобы этого дьявола больше не видеть! На всё готов! Решительно на любые жертвы! Душа, знаете, дороже жизни. Душу сохранить хочу, Александр Николаевич. Спасите вы меня, грешного!

И под всеобщими удивлёнными взорами Черёмухов рухнул передо мной на колени, стукнулся головой о ковёр и возрыдал.

Господин Жидкий втайне лелеял надежду, что по результатам моего визита Черёмухов его как-нибудь покинет. Пассажир был крайне обременительным и даже в такого размера квартире умудрялся создавать неудобства. Часы он уронил при мне в качестве бесплатного ознакомительного фрагмента своих чудесных способностей. А вообще, обычно имел обыкновение действовать ночами.

Во тьме печальной Черёмухов разворачивался во всю мощь. Он спотыкался и громко падал, блуждал и вваливался в хозяйскую спальню вместо своей комнаты. Иногда рыдал в кухне, а когда туда врывался разъярённый Фадей Фадеевич, оказывалось, что Черёмухов пишет некий трогательный рассказ и не может сдержать чувств. После второго такого рассказа, проснувшись утром, хозяева обнаружили, что гость выжрал весь кофе.

— Между прочим, весьма недешёвый! — особенно подчеркнул Фадей Фадеевич, когда мы вышли на улицу, кто подышать, а кто — отправляться домой.

— Ну сами посудите, куда я его, Фадей Фадеевич? Я же, как видите, сам на осадном положении практически. То, что он к вам притащился, было весьма разумно, у вас никто его никогда искать не станет. Кстати, как он это сделал?

— Что именно?

— Ну, пробрался к вам. Тут такая охрана, два дедушки…

— А… — Жидкий устало махнул рукой. — Ползком прополз, как змея, они и не заметили.

— Всё гениально просто…

— Александр Николаевич, что мы с вами будем делать? Я имею в виду этого, Зиновьева. Это ведь, если всё вместе собрать, бог знает что такое получается! Это вам не Назимов и не Старцев, они — котята по сравнению с ним! Там одних только контактов с другим миром на пожизненное хватит, а если удастся как-то доказать все те случаи, о которых говорит Вовк…

Танька поёжилась. Очень ей не понравилось про пожизненное. Дело понятное…

— Вы верно заметили: сунуться к нему не с чем.

— Да что же он такое из себя представляет? Вот вы, маг! Скажите мне!

— Я не знаю, Фадей Фадеевич. Самому любопытно.

Не люблю врать друзьям, но что же поделаешь.

Зиновьев действительно представлял собой тот ещё фрукт. Сделать с ним хоть что-то не представлялось возможным. Даже измени я своим принципам и захоти его убить — есть Килька, который этого не допустит. Магия Ананке на него напрямую не действует. Я как будто бы столкнулся со своим злым двойником.

Что я реально мог — так это при помощи магии Ананке нарезать вокруг Зиновьева круги, нанося удары по самым болезненным точкам. И надеяться, что однажды он сломается.

Забавно то, что Зиновьев занимался ровно тем же самым. Но если я не побрезговал узнать своего противника получше, то он, подобно Назимову, исполнял в общих чертах. Общие же черты говорили, что я — аристократ, а значит, самое для меня страшное — это урон чести и репутации. Отсюда и голые девицы в кабинете.

Был ещё шанс, что в попытках меня уничтожить Зиновьев сам убьётся, но я бы на это деньги ставить не рискнул. Как говорится: на бога надейся, да сам не плошай.

Приехав домой, я добился состояния одиночества на крылечке и сказал:

— Диль!

— Да, хозяин?

— Обыскала дом?

— Ничего найти не удалось, кроме вот этого.

— А что это?

— Какая-то рукопись…

— Хм. А! Так это же роман Черёмухова. Он упоминал, что Зиновьев его в заложниках держит.

— Я молодец, что украла?

— Конечно, молодец, хотя я и осуждаю. Как тебе текст?

— У меня нет художественного вкуса, хозяин. Фабула не вызывает вопросов, психологическая достоверность персонажей в пределах нормы, идея работает…

— Ну и хорошо… Посмотрим, подумаем.

Думал я всю ночь, отчего спал скверно и утром поднялся несколько не в себе, но пара чашек кофе закрыли вопрос.

— Дядя Саша, я хочу к папе с мамой, — заявила Дарина во время завтрака.

— До следующих выходных терпит?

— У!

— Ну что «у!»? Времени у меня сегодня не будет в такую даль ехать, а завтра тебя забирать.

— А что ты будешь делать?

— Кабы я знал, Дариночка, я бы, разумеется, сказал… Давай так. На следующих выходных — к папе с мамой, а сегодня вечером я тебя возьму в академию и покажу телескоп.

— Теле- что?

— Телескоп. Такая здоровенная труба, чтобы через неё смотреть на Луну и звёзды.