Однажды вместе с очередной новинкой Черёмухов получил записку от своего благодетеля. В записке было высказано вежливое пожелание увидеть на эту книгу положительный отзыв.

Книга, разумеется, оказалась полнейшим шлаком, от которого хотелось уснуть вечным сном. Черёмухов поборолся с собой и победил. Написал такой хвалебный отзыв, что сам в него поверил. На следующий день получил банковский чек на хорошую сумму.

Это повторялось ещё несколько раз. Хорошие книги надо было обливать помоями — и Черёмухов обливал. Плохие — хвалить, и Черёмухов хвалил. Он не задавал вопросов, он просто выполнял свою работу, оправдывая себя точно так же, как оправдывал бы любой, в сущности, человек, идущий на сделку с совестью.

Как стало понятно после, всё это было проверкой лояльности и моральной гибкости. Проверку эту господин Черёмухов с честью выдержал и удостоился приглашения к Зиновьеву на ужин. После ужина Зиновьев протянул Черёмухову свёрток, форма которого так и кричала о литературном содержании.

— Я думаю, вам можно доверять, господин Черёмухов, — сказал со значением Зиновьев. — Прочтите это, пожалуйста. Обзор писать не нужно. Никто не должен видеть эту книгу. Прочтите её и верните мне через неделю. Я хочу узнать, что вы о ней думаете.

Грешным делом, Черёмухов решил, что Зиновьев сам накропал романчик и хочет услышать мнение со стороны. К тому моменту Афанасий Леопольдович достиг уже таких успехов в области моральной гимнастики, что не видел никаких проблем в том, чтобы расхвалить книгу в пух и прах, даже не читая. Но всё ж таки прочитал. За неделю. Трижды.

— Когда я закончил, то вышел на улицу и уставился в небо. Светало. Небо было по-прежнему сверху, и солнце действительно собиралось опять на него забраться, чтобы вечером неизбежно скатиться. Где-то цокала копытами лошадь. Перекрикивались идущие на рынок торговки. Начинали чирикать птицы. Жизнь продолжалась. Небо не рухнуло. Несмотря на то, что я прочитал. И это было самым страшным моментом в моей жизни: осознать, что жизнь продолжается в том же духе, даже когда существуют такие вещи…

— А что вы прочитали?

— Одну из тех книг, что сейчас, как я понимаю, находятся в вашем ведении, Александр Николаевич. Боевик. Он был написан настолько плохо, что казалось невероятным существование подобного автора во вселенной… Хотя бы в какой-нибудь вселенной. Примитивный язык, прямолинейное повествование… Это был не художественный текст, а просто что-то из области разговорного жанра. Мужики после драки в пивной могли бы написать нечто подобное, если бы им почему-то пришло в голову писать. Но меня поразило не это. Меня поразило то, что я прочитал эту книгу трижды, трижды! Два раза я попадал в конфузную ситуацию, когда мне требовалось, не при дамах будь сказано, выйти по важному делу, но я всё терпел и терпел, а потом… А потом не успевал сделать это важное дело надлежащим образом, в связи с чем имел неприятности стыдного толка… И вот на эту книгу мне надо было написать отзыв. Вообразите, задача!

Черёмухов пришёл к Зиновьеву и честно сказал ему всё, что думал, не скрывая эмоций. Зиновьев, слушая, кивал, будто в такт своим мыслям, которые почему-то выходили на свет Божий через рот Черёмухова. А когда Черёмухов остановился перевести дух, Зиновьев сказал следующее:

— Знаю, знаю, мой дорогой. Я сам был шокирован не меньше вашего. Ведь у меня, право слово, есть художественный вкус… Но скажите: вы заглядывали на страницу со сведениями технического характера? Там, где перечислены так называемый редактор, так называемый корректор и, да простит меня Всевышний, так называемый художник?

— Нет, я… Разве только краем глаза.

— Откройте её теперь и посмотрите на слово «тираж».

Черёмухов открыл. Спустя пару секунд он сказал:

— *********!

Тут же спохватился:

— Прошу меня простить!

— Ничего-ничего. После такого чтения иначе выразиться трудно, я вас понимаю.

— Откуда это⁈ Это Америка? Там, я слыхал, в почёте вульгарщина… Нет, но почему же книга на русском языке? Хотя такой примитивный алфавит, право слово, неудобно называть русским, он же упрощён до идиотии!

— Успокойтесь, Афанасий Леопольдович, дышите глубже. Килька принесёт вам квасу. Килька! Квасу!

Квас не сумел унять пожара, разгоревшегося в душе Черёмухова, но слегка освежил голову. И на эту голову обрушилась страшная правда.

— Эта книга напечатана не на Земле, господин Черёмухов. Вернее сказать, на Земле, но не нашей. Я обладаю возможностью доставать такие книги. Счёл бы их просто бессмысленной забавой, если бы не эти тиражи…

— Я вас понимаю. Это что-то несусветное!

— Именно, именно! К сожалению, сейчас, согласно нашему законодательству, эти книги запрещено продавать, покупать, читать, хранить. Это уголовно наказуемое преступление. Вы, прочтя сей опус, уже обеспечили себя тюремным сроком.

Черёмухов вздрогнул. Слова прозвучали как бы между прочим, но взгляд — взгляд Зиновьева! — был твёрд и жесток. Черёмухов отчего-то представил, как чувствует себя рыба, которая, польстившись скуки ради на не очень-то и соблазнительного червяка, понимает, что заглотала крючок.

— Если вы спросите моего мнения, то я нахожу сей закон неразумным, господин Черёмухов. Он устарел. Но отменить его мы не можем. Однако вот что мы можем сделать с вами вдвоём.

Перед совершенно потерявшим представления о базовых ценностях Черёмуховым развернулась панорама замысла мирового масштаба.

— Всё основано на гипотезе! — разглагольствовал Зиновьев. — Гипотеза же моя состоит в том, что если вся эта, с позволения сказать, литература пользуется таким спросом в ином мире, то и здесь она встретит ровно такой же тёплый приём. Да что там «тёплый»! Горячий! Продавать эти книги как есть, разумеется, нельзя. Но! Мы можем их издавать у нас, в наших типографиях. Откроем своё издательство. Вы откроете, господин Черёмухов.

— Я?

— Вы. Деньги у вас будут, не беспокойтесь. Для начала напечатаем несколько пробных тиражей, конечно, и посмотрим на реакцию. Если она будет благосклонной, то мы с вами откроем шлюзы и обрушим на этот город наводнение! — Тогда речь ещё шла исключительно о Москве. — Что нам это даёт. На примитивном уровне: вы получите деньги. Много. Достаточно, чтобы не задумываться о них до конца дней своих. Но это сущая мелочь, главное же другое. Литература эта обретает значение всероссийское. Далее другие страны начинают проявлять любопытство, и мы продаём права на переводы. Вообразите, Черёмухов: Россия — родина новейшей литературы! Литературы, которая способна достучаться до любого, даже до самого закостенелого, неразвитого, примитивного разума! Взгляните в окно! Нет, подойдите и взгляните! Видите их? Видите это недоразвитое мужичьё, которое может только работать и пить, и такое же недоразвитое бабьё, гораздое только на то, чтобы рожать бесполезных детей и горланить на базаре⁈

Ничего этого Черёмухов не увидел, поскольку окна в кабинете Зиновьева выходили в сад, но охотно поверил, что перед мысленным взором Зиновьева именно всё вот так и есть. Спорить не стал, затаился в ожидании новой информации.

— По-вашему, они читают книги, Черёмухов? Нет, разумеется! Но наши книги они читать будут. А ведь их — большинство! Имя им — легион! И вот, когда весь мир — весь мир, Черёмухов! — будет брать пищу с наших рук, мы сможем сказать, что достигли вершины.

В настоящем времени трясущийся от страха Черёмухов убеждал:

— Вид у него был в этот момент — ну натурально сумасшедший! Глядит в потолок, трясётся весь! Меня даже страх взял — а ну как помрёт? Но не помер, к сожалению… Ну что ж, разумеется, мы начали работать. Я ведь не мог отказаться. Я… предполагал, что в случае отказа меня убьёт фамильяр, или ещё чего похуже… Но была, знаете, надежда. Ведь Зиновьев старше меня, и он, хотелось мне верить, издохнет раньше, так что я ещё успею спокойно пожить.

— С деньгами, — ввернула язвительная Танька.

— Ну, да, с деньгами, но главное — пожить! Жить, дамы и господа, понимаете ли, очень хочется!