— Торжественно, — прокомментировал я. — Заранее прошу прощения.

— За что же? — удивилась Анелия Потаповна.

— Скатерть такая белоснежная — всенепременно испачкаю. Вот уже буквально сейчас вижу, как она пачкается…

— Я думаю, это не самое страшное, что может случиться с человеком, — как-то странно вздохнул Фадей Фадеевич.

Я поймал взгляд Даринки и подмигнул ей. Мелкая мне чуть заметно улыбнулась, сразу видно — полегчало.

Несмотря на чрезвычайно чопорное оформление, никаких особых яств на столе не было. Ни тебе икры красной, ни тебе икры чёрной. Множество салатиков, запечённые куриные окорочка с картофельным пюре, а в качестве альтернативы — шницель. Три графина с уже знакомым мутноватым лимонадом. В целом, всё это напоминало традиционное семейное новогоднее застолье. И чувствовалось, что всё же хозяева так питаются не каждый день.

Танька этот момент тоже почувствовала, а может, просто сказалось воспитание: она с искреннейшим восторгом похвалила решительно всё и, разумеется, всё попробовала. Токсикоз она вроде как победила, и к ней вернулся нормальный аппетит. Похвалы пришлись по сердцу хозяевам, особенно зарделась Анелия Потаповна и пообещала всё передать кухарке.

— Я бы хотел произнести тост. — Фадей Фадеевич встал и поднял бокал с лимонадом. — Некоторое время назад я, по совершенно непонятным для меня причинам, начал испытывать к Александру Николаевичу неприязнь. Я в некий момент весь отдался этому чувству, себя не помнил. Но вдруг спросил себя: зачем, почему это чувство? Я внезапно почувствовал себя так же, как в тот день, когда очнулся лёжа в больничной палате, и мне сообщили, что Александр Николаевич спас мне жизнь. Мне сделалось стыдно и тяжело. Но в этот раз чувство было более лёгким, потому что я не успел предпринять никаких действий против моего… друга. Пусть мои слова покажутся странными. Пусть даже смешными — мне это не важно. Здесь нет людей, перед которыми я бы побоялся предстать смешным, будучи всего лишь искренним. Я хочу выпить за то, что делает нас людьми, что отличает нас от зверей. Это возможность, способность, умение и — самое главное! — желание остановиться, задаться вопросами. И усмирить неподвластное разуму буйство чувств во имя чего-то важного. Будь то дружба. Или любовь… Да, к лешему все эти рассусоливания! За любовь.

Мы все, потрясённые как самой речью, так и её окончанием, поднялись и выпили за любовь. И не успели опустить бокалы, как где-то в глубине квартиры послышался грохот и исполненный трагизма вопль.

— Пр-р-роклятье! — Жидкий грохнул бокалом по столу так, что едва не разбил. — Он даже этого не может!

— Дорогой, не надо ругаться…

— Ему всего лишь надо было тихо посидеть и дать нам поужинать, а он, этот…

— Фадей, ну, ничего же страшного не случилось!

— Судя по звуку случилось! Аглая, что там⁈

Появившаяся в дверях служанка голосом трагической актрисы произнесла:

— Часы уронил, что в зале вашей. Стекло — вдребезги, а насчёт механизмы не скажу, не умею…

— Зовите его сюда! Тысяча извинений за то, что всё вот так… Но всё вот так. Придётся этот разговор… Аглая! Погоди, вернись. Задёрни шторы. Я зажгу свечи.

Мы в изумлении переглянулись.

— Саша, — подёргала меня за рукав Танька. — А что происходит?

— Знаю столько же, сколько и ты. Пока всё выглядит так, будто у Фадея Фадеевича живёт вампир. Знаю: фр. Других гипотез нет.

Вскоре тяжёлые белые шторы были задёрнуты, свечи зажжены, и застолье приняло ещё более торжественный вид. А потом убежала и вернулась Аглая. Но не одна, а с персонажем, появление которого, на мой взгляд, заслуживало куда менее торжественного обрамления.

— Господин Черёмухов? — вскинул я брови, увидев хорошо знакомого литературного пирата. — Вот так встреча!

Господин Черёмухов притащился к господину Жидкому домой на следующий день после того, как Зиновьев загремел в больницу. Да, не только проститутки праздновали освобождение от диктатуры озабоченного аристократа, но и Черёмухов, которого никто не видел с тех пор, как его выпустили из-под стражи.

Но если проституток, судя по всему, вполне устроило тюремное заключение с обвинением в захвате заложников, то Черёмухову такие расклады не улыбались.

— Вы не понимаете, что это за человек, — бормотал он, заламывая руки, в зашторенной наглухо столовой.

— Мы понимаем, — сказал я.

— Не понимаете!

— Прекрасно понимаем, успокойтесь. Лучше рассказывайте как есть!

— Я рассказываю: это страшный человек! Возможно, сам дьявол. Он всё знает, всё и обо всех! Смотрит на тебя — и как будто бы видит насквозь, я не шучу, господа! И этот его слуга — это фамильяр!

— Да мы и это знаем…

— О Господи… Он может найти кого угодно, где угодно! Невидимым рыщет по свету, может быть, и сейчас рядом с нами.

— Нет, сейчас его нет рядом с нами.

— Откуда вам знать⁈

— Диль, объясни, откуда нам знать.

— Потому что я — фамильяр, и я бы его почувствовала.

— Господи!

— Нет, я — фамильяр.

— Господи, фамильяр!

— Дилемма Эдуардовна, вы можете исчезнуть, чтобы не смущать нашего друга.

Если супруга Фадея Фадеевича в детстве отчаянно мечтала сделаться магом, то Черёмухов сейчас представлял собой её противоположность: он благодарил бога за то, что родился без магического дара. Ему было хорошо известно, что Килька способен разыскать любого мага в мгновение ока в любой точке земного шарика. А вот разыскивать человека без магических способностей было гораздо, гораздо более трудно. Мне такие задачи облегчал торрель, но у Зиновьева, насколько я успел понять, ничего подобного в арсенале не было. В отличие от Диль, Килька очевидно туповат и не столь успешно генерирует прорывные идеи.

Поэтому Черёмухов выбрал для укрытия квартиру прокурора, в которой его вряд ли будут искать, и избегал помещений с раздвинутыми шторами, так как боялся всевидящего ока Кильки.

Господин Жидкий был удивлён изрядно, увидев у себя на пороге жалкого, дрожащего преступника, которого не так давно буквально вырвали у него из цепких лап. Удивление, впрочем, было не лишено приятности. Однако Жидкий, выслушав Черёмухова, здраво рассудил, что без Соровского тут не обойтись, и пригласил меня поужинать. Вот такой человек: всё у него через работу.

А рассказывал Черёмухов действительно любопытные вещи.

Оказывается, он на самом деле был писателем. Жил, как и полагается, впроголодь, неустанно обивая пороги издательств, в которых его уже хорошо знали и старались по возможности на эти самые пороги не пускать. Иногда удавалось пристроить в журнал или газету рассказ, очерк или ещё какую-нибудь мелочёвку. Жить на эти доходы было, разумеется, невозможно, и Черёмухов всё глубже погружался в пучины отчаяния.

И вот однажды он, в полном соответствии с каноном, встретил Сатану.

Сатана представился Зиновьевым и предложил Черёмухову работу в принадлежащей ему газете. Задачей Черёмухова было вести колонку литературных обзоров для культурной московской публики. И поначалу он решил, что сорвал джекпот в жизни. Ему дали неплохой оклад, за каждую рецензию доплачивали отдельно, а самое главное, совершенно бесплатно присылали книжные новинки из всех издательств.

Черёмухов, как и любой уважающий себя писатель, читать очень любил. И как любой человек, просто обожал высказывать своё драгоценное мнение, особенно зная, что это мнение прочитают сотни людей.

Его полностью увлекла новая работа месяца на три. Потом всё же пробудился внутренний творец, и Черёмухов начал потихонечку пописывать в стол. Нет, речь идёт не о психическом расстройстве, в результате которого человек справляет малую нужду в ящик стола. Речь о создании литературного произведения без особенных надежд на его публикацию.

Работа увлекала его всё больше, и за два года Черёмухов закончил вполне себе неплохой роман. Но за эти два года произошли и другие события.