— Ну, знаешь… Нельзя все яйца в одну корзину складывать. Случись что с академией… У тебя ведь больше и нет ничего.

Проводив Помпееву, Гнедков задумался и понял вот что. Помпеева прибивалась к нему, когда видела в нём силу, власть и перспективы. А вот когда она уходила? Как будто бы сам Гнедков ничего не терял, чтобы спровоцировать её на разрыв. Следует ли предположить, что?..

Он через клуб встретился с молодым, подающим надежды преподавателем земляной магии, Фёдором Игнатьевичем Соровским и разговорил его. Выяснилось, что таки да, действительно. Аккурат о ту пору как Помпеева убежала от него впервые, зашла речь о том, чтобы Старцева сделать деканом факультета стихийной магии. Всё вроде как было точно и решительно. Однако ректор в последний момент сделал финт ушами и поставил на место другого преподавателя, буквально перескочившего через голову Старцева. Кусочек паззла встал на место.

А теперь — странная активность Старцева в кабинете, очередной уход Помпеевой и её смутный намёк на то, что академию ждёт нечто нехорошее.

Гнедков осознал, что, вероятно, оказался единственным человеком, осведомлённым о грядущей катастрофе. Нужно было действовать.

«Что бы вы сделали на моём месте, Александр Николаевич?»

«Послал бы фамильяра вести слежку за Старцевым».

«Мне, к сожалению, Господь не дал фамильяра. Вот я и устроил слежку самостоятельно. И буквально на второй день этой самой слежки застал Старцева беседующим с господином Назимовым. Молодым да ранним ректором академии на Побережной».

Сам по себе разговор Гнедков не мог слышать, ибо стоял далеко. Да и подслушивать казалось ему, человеку чести, отвратительным. Он и так чувствовал себя прескверно из-за того, что приходится следить, но, в силу каких-то невероятных и трудноосмысливаемых подвывертов аристократической логики, слежка всё же воспринималась менее порочащей честь, нежели подслушивание.

Назимов и Старцев беседовали в парке на лавочке, как два закадычных гетеросексуала, нечаянно встретившиеся в этот прекрасный летний день. Однако Старцев всё испортил. Он открыл портфель и достал оттуда кипу бумаг, превратив вайб солнечной беззаботности в унылую рабочую атмосферу.

Гнедков, несмотря на жару, похолодел. Он прекрасно понимал, что это за бумаги. Те самые документы, что Старцев позаимствовал у него в столе. Никакого шантажа не будет, по крайней мере, не сейчас. Но сверхсекретные данные попадут в руки Назимова! Ладно Старцев. Однако посвящать в правительственные тайны ещё и этого выскочку мещанина⁈ Нет, такого Гнедков стерпеть не мог.

«Я, Александр Николаевич, тогда не то чтобы всё просчитал. Но, поскольку вы за время беседы уже показали себя сведущим в игре, то должны понимать: бывают такие ситуации, особенно в цейтноте, когда ты просто видишь необходимость пойти на огромную жертву, зная, что жертва сия окупится. Это, с позволения сказать, интуиция, рождающаяся из опыта и глубокого ощущения позиции».

Гнедков не имел права использовать ментальную магию вне академии, да и там был скован миллионом ограничений. Собственно говоря, менталисты потому все как один и шли на секретную службу, что она позволяла им хотя бы изредка дар упражнять. Разумеется, им было обидно. Какие-то попсовые стихийники могут колдовать направо и налево, даже не приходя в сознание, и ничего им за это не будет. А они, менталисты, подобны джиннам — рабам лампы и хозяина. Бывали случаи, когда отчаянно хотелось сорваться с цепи. И иногда менталисты себе такое позволяли.

Вот и Гнедков не выдержал. Он просто взял и долбанул по мозгам Назимову. Тот вскрикнул, подскочил и рухнул без сознания на лавочку. На Старцева атака не подействовала — он, оказывается, надел противоментальный амулет. И уже в этот миг сердце Гнедкова осознало, в какую западню он попал.

Гнедков подбежал к скамейке, кинулся собирать упавшие на брусчатку листы… И обнаружил, что они пусты. А над головой у него раздался зловредный смех Старцева.

Как только Гнедков выпрямился, на него надели наручники. Всё это было засадой.

'Дальше, Александр Николаевич, у меня голова шла кругом. Я ничего не понимал, творился какой-то сюрреализм! Я полагал, что Старцев сдал меня полностью, что о моей безалаберности с документами уже всем известно. Но — нет! Мне предъявили обвинения исключительно в том ментальном воздействии на господина Назимова и требовали объясниться. Вы понимаете? Чтобы оправдаться, я должен был признаться в куда более страшном проступке!

Но не это меня тревожило сильнее всего. А то, что я увидел в голове Назимова, куда во время атаки сгоряча заглянул. Череда ярких картинок. Наша академия закрыта. Потом возобновляет работу со Старцевым во главе. Приходит в полнейший упадок. Старцев на коленях приползает к Назимову, а тот смеётся ему в лицо. Я понимал, что влез в грызню настоящих чудовищ, погрязших в интригах и манипуляциях. Мне было страшно. И я ничего не мог рассказать, потому что рассказывать было нечего! Что я мог предъявить? Свою неприязнь к Старцеву и мечты ректора конкурирующей академии?'

Гнедков точно знал одно: нужно действовать. Для этого необходимо выйти из застенка, в котором его держали. Для этого нужно дать какие-то объяснения. И он, гордо встав перед начальством, сказал, что увидел, как Старцев беседует с конкурирующим ректором, вспылил и накосорезил, в чём искренне раскаивается.

Здесь стоит оговориться, что мир, в котором я ныне обитаю, стоит на весьма специфическом основании. Главная ценность здесь не жизнь, не закон, не ещё какая-нибудь ерунда, но — честь. Да, у чести есть определённые контры с законом, и да, закон нередко побеждает. Но всё же то и дело возникают такие вот специфические ситуации, которые для местных жителей — нечто само собой разумеющееся. Гнедков прекрасно знал, что ему объявят строгий выговор, но — отпустят. Так и вышло. Разве можно держать взаперти благородного человека, который ценой всего встал на защиту академии? Нет, конечно. Вот и отпустили, влепив выговор и предупреждение.

А Старцев, всё дальше отходивший от концепции чести, подобного не ожидал вовсе. И когда к нему явился секундант Гнедкова с требованием сатисфакции, Семён Дмитриевич навалил изрядно кирпичей.

Как и всякий мерзавец, сделавший жизненную ставку на подковёрные интриги, он не допускал даже мысли об открытом противостоянии, и когда эта возможность открылась перед ним, он просто не знал, что ответить.

К несчастью для Старцева тут открылась дверь, и в его дом вошло без стука третье лицо — а именно Помпеева. Вошла и замерла в удивлении на пороге, почувствовав некое напряжение между мужчинами.

Тут у Старцева что-то замкнуло. Он выпрямился во весь свой немалый рост, расправил чахлые плечи и гордо сказал:

— Передайте господину Гнедкову, что я буду ждать его на рассвете, на той поляне, куда студенты ходят призывать фамильяров. Оружие — магия!

Так у не очень осведомлённой Арины Нафанаиловны возникло впечатление, будто именно Старцев вызвал Гнедкова, а не наоборот. Эта версия и ушла в люди.

Дальше происходили уж вовсе отвратительные вещи. Старцев притащился к Гнедкову ночью тайком и буквально валялся у него в ногах, мешая мольбы с угрозами. Если тщательно отфильтровать и структурировать его словесный понос, то получается вот что. Старцев незамысловато хотел жить. Дуэль могла этому помешать. Соответственно, дуэли ему не хотелось абсолютно.

У Старцева были документы, за утерю которых Гнедкова сжили бы со свету. Но проблема заключалась в том, что Старцев эти документы прочитал и понял, что его самого за знакомство с ними также сметут с лица земли и не поморщатся. На то, чтобы обнародовать документы, самому оставшись в тени, у Старцева уже не было времени. До утра он бы никак не успел. Сознавая всё это, он принёс документы Гнедкову, предлагал зарыть топор войны.

Гнедков документы взял, бросил в камин и сжёг молча. После чего повторил время и место грядущей дуэли.