— Этот пусть живёт, — решил я.

А с Игнатом заговорил после ужина.

— В библиотеку? — озадачился тот.

— Именно, — кивнул я. — Из училища тебя ведь таки отчислили?

Опустилась повинная голова.

— Комнату я тебе сниму, где-нибудь не очень далеко от академии. За несколько месяцев оплачу, а дальше сам. Жалованье у тебя будет.

— Да вы бы не беспокоились, Александр Николаевич. Я… Мне и тут…

Я протянул ему бумажку со стихотворением.

— Мне кажется, всё-таки будет удобнее, если ты поселишься отдельно. Мы с супругой, уж прости, предпочитаем уединённое существование, да и тебе самому однажды захочется привести домой девушку.

Густо покраснев, Игнат схватил бумажку и смял её в кулаке.

— Что-то подобное она уже получала?

Молчание, опущенная голова.

— Ну тогда понятно, почему не вышла к ужину. Ладно, не убивайся. Тебе семнадцать лет, и этим сказано примерно всё. Иди к себе.

Игнат поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Вы что, не выгоните меня?

— Нет.

— Ясно. Я до такой степени жалок, что даже не могу рассматриваться в качестве конкурента.

— Дело, Игнат, совершенно в другом. В том, что я бы не женился на женщине, в которой не был бы уверен, как в себе самом. Начать ставить между вами стены означало бы продемонстрировать недоверие, которого она вовсе не заслужила. Я не стану тебя выгонять. Но если ты сам решишь, что не должен больше ночевать в этом доме и уйдёшь, обещаю за тобой не гнаться и не утомлять вопросами, куда ты направляешься. В любом случае завтра в восемь утра тебя ждут в академии. Не придёшь — твой выбор. И вся дальнейшая твоя судьба только на тебе одном.

На том я в одностороннем порядке прервал разговор и удалился. Когда подходил к двери спальни, услышал, как внизу хлопнула входная, и кивнул. Хороший парень. Правильный.

Танька являла собой холмик из одеяла посреди кровати. Я подошёл и снял одеяло, обнаружив под ним помимо жены — книжку и светящийся алмаз. На меня устремился взгляд затравленного зверька.

— Если бы я не знал, что случилось, спросил бы в испуге: «Что случилось⁈»

— Ты знаешь, что случилось⁈

— Угу.

— Как⁈

— Сердце любящее нашептало. Голодная?

— А… А он?..

— Он ушёл.

Танька отложила книгу и робко взяла меня лапкой за руку.

Утром в восемь часов Игнат пришёл в библиотеку, где и застал нас с Порфирием Петровичем, употребляющих кофе.

— Вот, знакомьтесь: Игнат Кузьмич, Порфирий Петрович, — жизнерадостно представил я мужчин. — Начальство прошу сразу отметить пунктуальность сотрудника, считаю, это огромный плюс.

— Это, Александр Николаевич, я бы и без вас понял.

— Не бранитесь, Порфирий Петрович. Позвольте мне создать видимость деятельности. От меня ведь тут объективно никакой пользы. Вовсе не обязательно это мне так безжалостно ставить на вид.

Порфирий Петрович только рукой махнул, а Игнат, исподлобья взглянув на меня, буркнул:

— Можно с вами? На два слова.

— Разумеется, — кивнул я, и мы отошли к подоконнику. Тактичный Порфирий Петрович сделал вид, будто нас тут никогда и не было.

— Не нужно мне ничего, — сказал Игнат. — Ни комнаты, ничего.

— Ценю, что ты не сказал «не надо мне ничего от вас». Но всё же уточню: ты всё взвесил? На этой работе необходимо выглядеть прилично. Если будешь жить в каком-нибудь непотребном притоне, долго это не продлится.

— Всё взвесил. Уверен. Не надо.

— Игнат… Ладно, ты человек практически взрослый. Решил так решил. Всегда помни, что я где-то рядом и помогу, если что. Понял меня? У тебя неприятности, с которыми не знаешь, как быть — идёшь ко мне. Негде жить, нечего есть, некуда бежать — идёшь ко мне. За одним исключением: если возникают систематические неудачи на любовных фронтах, с этим к Леониду. Можно сказать, что от меня, примет без очереди.

— Да зачем вам это⁈ Вы сумасшедший, что ли? Я ж сюда шёл, думал, вы меня закопаете.

— Земля пока твёрдая, до тепла подождём.

— Да что вы смеётесь всё! Я ведь взаправду спрашиваю.

— Взаправду отвечаю: в моей истории гибнут только полные негодяи. А у хороших людей всё хорошо.

— С чего вы решили, будто я хороший?

— Один мой старый друг имел обыкновение говаривать, что злых людей нет на свете. Это он, положим, хватил, но всё же я склонен считать, что конченые негодяи и вправду встречаются нечасто. И такого редкого зверя я бы уж как-нибудь распознал в своём окружении.

Порфирий Петрович удалился в подсобку, а в библиотеку пришёл первый посетитель. Конкретно — госпожа Апраксина. Она, не замечая нас, пританцовывала у конторки, что-то напевая, будто под волосами у неё скрывались беспроводные наушники. Впрочем, кто их, стихийников, знает…

— Всё-таки я бы вводил какие-нибудь штрафы для людей, которые по утрам столь непозволительно бодры… Ну, что смотришь? Иди, работай. Жалованье тут не за красивые глаза дают.

— Да вы что, я же не знаю ничего!

— Вот и научишься. Давай, бегом! Клиент ждёт.

Игнат торопливо подошёл к конторке.

— Здрасьте.

— Здравствуйте! — улыбнулась Апраксина, перестав танцевать. — Мне бы хотелось взять «Принципы амулетостроения», они ещё остались? Только восемьдесят восьмого года! Переиздание от девяносто пятого никуда не годится.

— Эм… Я… Я первый день только, ещё ничего не…

— Какая досада… Может, тогда я сама быстренько посмотрю, а вы за мной проследите, чтобы я ничего плохого не сделала?

— Соглашайся, Игнат, — сказал я, подойдя к конторке. — За этой — глаз да глаз нужен.

— Ой, Александр Николаевич, здравствуйте! Как вы меня презентовали…

— Шутка, юмор. А вы, смотрю, разговорчивы…

— Да. Оказывается, я очень люблю говорить!

Задорно рассмеявшись, она схватила обалдевшего Игната за локоть и повлекла его к нужной полке.

Выплыл Порфирий Петрович со второй чашкой кофе. Взглядом проводил молодых. Посмотрел на меня. Мы ощутили родство. Двое немолодых и не радых утру мрачных людей. Порфирий кивнул. Я ответил таким же кивком и ушёл.

Мертвецы обнаружились в том помещении подвала, которое они облюбовали в качестве общего. Сидели за большим круглым столом, невесть когда и откуда списанным, и играли в карты, все пятеро. Шестой, Акакий, возлежал в углу на списанном мате и созерцал свою могилу.

— Финита ля комедия, — сказал я. Когда меня не поняли, добавил: — Рок-н-ролл закiнчився. — А когда всё равно не поняли, приказал: — Талифа куми.

Все поднялись.

— А вас, господин Прощелыгин, я попрошу остаться. Что до остальных — одевайтесь и за мной, на выход. Воля ждёт.

На вокзале, стоя перед поездом, я прочитал мертвецам небольшую речь.

— Дамы и господа! Безо всякой радости, а, напротив, с огромной тяжестью на сердце я отправляю вас, толком не знающих жизни, в это далёкое, полное опасностей путешествие, в ходе которого вам придётся мить омерзительный чай и петь бессмертную балладу о том, как Степан Разин утопил молодую жену, наслушавшись безмозглого трёпа пьяных выродков, которых из каких-то туманных соображений называл друзьями. Чему нас учит сия баллада? Тому, что водка — зло и смерть. Я долго думал, как поступить с вами, чтобы, сообразно моей жизненной стратегии, всем было хорошо. И не придумал. Увы, в жизни бывают ситуации, когда приходится принимать грустные и несовершенные решения. И с возрастом таких ситуаций всё больше и больше… Я пойму, если вы посчитаете меня злом…

— Мы тебя злом не считаем, — сказал Михей, за руку которого в панике цеплялась неизвестная мне по имени женщина-гомункул. — Ты нас из подвала вывел. А работать — что ж, мы работать не прочь.

Я осекся. Обратил внимание, с каким детским ужасовосторгом смотрят по сторонам женщины, как вздрагивают и смеются от криков носильщиков и проводников, с каким важным видом двое мужчин посматривают на колесо поезда, как будто всю жизнь работают над этими самыми колёсами. Им всё было внове, всё интересно. Гомункулы впервые постигали мир, ранее данный им лишь в карандашных рисунках Диль, смутных чужих воспоминаниях, да газете «Лезвие слова».