— Они сами виноваты. Во имя презренной политики…

— Понял, понял. Пишите.

Через полчаса список был готов. Я пробежал его взглядом и спросил:

— А Четвергов?

— Кто это вообще?

— Ясно… Помимо вот этого ядра много человек ходит в подвал?

— Неисчислимое множество, но эти правда только читают стихи и грустят. И, Александр Николаевич!

— Ну что ещё?

— В случае чего прошу особо зафиксировать, что я с экстремистами не согласен!

Когда-то давно Вадим Игоревич проницательно заметил, что ровным счётом все беды вокруг нас появляются исключительно потому, что мы творим добро. Даже вся история со Старцевым так бы и осталась законсервированной на веки вечные, если бы мы не спасли бедного старика.

Гроб, правда, всё равно бы принялся разносить академию, этого не отнять, и тут мы как будто бы не виноваты вовсе, а даже наоборот — настоящие герои. Ну а революционно настроенная группа студентов в подвале уже как раз произошла непосредственно от моих действий. Вымостил благими намерениями дорогу в подвал, ничего не скажешь…

Ситуация была сложная, с оттенком и привкусом неразрешимости. И ноги сами понесли меня куда? Ну понятное дело — в библиотеку.

Там я обнаружил Порфирия Петровича, который сразу даже не заметил моего появления, так как очень громко орал. Предмет его орания возлежал на знакомом мне диване, мирно всхрапывал, распространяя густой запах перегара, и вид имел парня лет двадцати двух-трёх. Правда, очень потёртого и безысходного на вид. Я его уже имел счастье лицезреть во время эвакуации по случаю зомби-апокалипсиса.

— Чем занимаетесь? — спросил я, когда господин верховный библиотекарь прервался, чтобы наполнить могучую грудь воздухом.

— А! Александр Николаевич? Я, вот, подчинённого распекаю.

— Правильно. А за что?

— Разве не очевидно⁈

— Ну… Я привык не доверять первому и самому очевидному суждению. Всякое может быть.

— Знакомец из прошлой жизни, вообразите! Брал его на карманных кражах, поверил раскаянию, отпустил… И вроде как взялся парень за ум. Тут опять судьба свела: он безработный, мне помощник нужен. Ну, думаю… А оно — вона как.

— Может, случилось чего у парня в жизни. Бывает…

— Да неделю уже одна и та же картина! И он ведь искренне не понимает, отчего я на него ору! С его точки зрения служба в библиотеке для того и создана, чтобы напиваться втихую.

— Определённая логика в этом есть. Читает, напиваясь?

— Какой там! Презирает словесность.

— Ну так и гоните его в шею, нечего место занимать. Я вам другого организую, хорошего и работящего, молодого, непьющего, с сердцем, полным юношеских идеалов, наверное.

— А что ж вы сразу?..

— Так вы не спрашивали.

— Буду вам весьма и весьма…

— Да вы погодите, я же по другому вопросу изначально.

— По какому же?

— У меня для вас подарок: то, что вы сильно любите.

— Теряюсь в догадках.

— Вообразите: антиправительственный студенческий кружок, планирующий переворот в государстве.

Грустно посмотрел на меня Порфирий Петрович. И сказал сквозь печаль свою:

— Вы сейчас, Александр Николаевич, как будто больного вашей любимой болезнью в бордель привели. Жестоко с вашей стороны. Знаете ведь, что не имею никаких более полномочий…

— Ну ладно, плохо сформулировал. Это не подарок, а просто мне нужна ваша помощь. Что делать, Порфирий Петрович? Оно ж, видите как… Ребят жалко. Убьются ни за что ни про что, родителям горе. Очень бы хотелось как-нибудь аккуратно это всё дело утихомирить…

Взгляд Порфирия Петровича сделался вовсе тяжёлым. Он пошёл в подсобное помещение, поманив меня за собой. Там достал склянку с коричневой жидкостью и наполнил два стакана. Один протянул мне, второй употребил сам, провозгласив тост за Его Величество государя императора, да продлятся вечность его дни на троне.

— Вы ищете простого решения, Александр Николаевич, а его быть не может. Ребята идейные. Соответственно, мирно покончить с ними можно только дав опровержение идее…

— Я вас умоляю, Порфирий Петрович. Нет там никакой идеи даже в помине. Извечное «за всё хорошее, против всего плохого».

— Это ещё хуже. Это уже не социализм, это анархизм в самом худшем его проявлении, или, как говорит Фадей Фадеевич, головотяпство. Разумеется, любой студент совершенно точно знает, как нужно управлять государством правильно. А уж когда все эти умники собираются вместе… Всё держится на трёх китах, запоминайте. Кит первый: место. От места зависит чрезвычайно много! Это им только кажется, что революция у них в сердцах. Попробуйте им сказать, что собираться придётся в другом конце города, и больше половины отвалится. Люди готовы на любые геройства, лишь когда им это не создаёт бытового дискомфорта.

— Вы чрезвычайно циничны и безжалостны. Продолжайте.

— Кит номер два. Время. Нагрузите студентов таким количеством работы, чтобы им не хотелось тратить досуг на всякую дрянь. И, умоляю, не надо их сравнивать с рабочими! Это совершенно иная порода. Студентам и двенадцатичасовой рабочий день идёт исключительно на пользу.

— Кит номер три — действие?

— Можно сказать и так. Действие. Определите их слабое место — а это обычно то, на чём они основывают все свои умопостроения — и уничтожьте его.

— Не совсем…

— Ну, к примеру, нашли эти студенты где-нибудь бездомную сиротинушку и прослезились. Поняли, что система сгнила, что её нужно обрушить метким пинком и построить хорошо, правильно. При этом, разумеется, никому даже в голову не стукнет, что эту сиротинку можно, например, взять к себе домой, накормить и обогреть — нет! Смотрите выше про бытовые удобства. А вы определите эту сиротинку и помогите ей жить, дайте кусок хлеба, крышу над головой, работу, и пусть она вас за это благодарит от всего сердца. Поверьте, это хорошо выбивает почву из-под ног у радетелей за народные блага.

Я призадумался. А Порфирий Петрович вдруг положил руку мне на плечо.

— Вы уж простите, что я так… Но — на правах старшего по возрасту. Я всё же побольше вашего повидал, смею надеяться, что и жизнь у меня была более насыщенная. Вы ведь сами уже давно поняли, что нужно сделать. Но не сделали вовремя и вот — пожинаете плоды. Привыкли, что вы — славный парень, и всё за счёт исключительно этого вокруг вас как-то само устраивается, с небольшими только с вашей стороны пинками.

— Откуда в вас столько мудрости, Порфирий Петрович… Риторический это вопрос, не отвечайте. Спасибо.

— Всегда. А парня вашего присылайте как только — так сразу.

Игнат всё ещё жил у нас, и дела его становились всё хуже. Он этого прямо не говорил. Но из того, что по утрам он не спешил на учёбу и охотно рвался помогать по хозяйству, можно было сделать определённые выводы.

Когда я вернулся домой, они с доктором сидели в гостиной за столиком и что-то сосредоточенно писали. Доктор — в тетради большого формата, а Игнат — на листочках. Заметив меня, оба подскочили.

— Ужин подавать? — засуетился доктор. — Татьяна Фёдоровна велела передать, что воздержится, нехорошо себя чувствует.

— Принято, — кивнул я. — Да, соберите чего-нибудь…

В кухню усвистали оба. Причём, доктор свою тетрадь оставил, а Игнат забрал листки с собой. Один в суматохе выронил, и тот спланировал на пол. Я его подобрал и вчитался в ровные, красивым почерком выведенные строки.

Пожаром, что осенний лес охвачен в октябре

Горит душа моя к тебе, к тебе, одной тебе…

Подобно пламени тому горят глаза твои…

­— Ясно, — вздохнул я. — Понятно. Следующий лот.

Я пробежал взглядом страничку, исписанную доктором, и нашёл, что это всего лишь мемуары. Посмотрел на обложку и содрогнулся.

«А. С. Снуль», — было написано сверху, из чего я заключил, что имею дело с именем автора. Ниже, выведенные нетвёрдой рукой любящего употребить человека красовались слова, составляющие заглавие сочинения: «Жизнь лекаря Снуля».