— Вот именно! — хором сказали Серебряков и Аляльев.

— Компот, к сожалению, закончился. Минуту назад последний стакан ушёл, — повинился официант.

— Что ж за день-то такой! — всплеснул я руками. — Зашёл, называется, в клуб душой отдохнуть.

Я не относился ко всей этой газетной истории серьёзно до тех пор, пока она не начала набирать нешуточные обороты. А именно: однажды прекрасным весенним днём, когда уже всё, что могло растаять, растаяло и утекло восвояси, высохли дороги, засияло яркое солнце, лишь иногда перемежающееся дождями и намекающее на чудесное лето, на моё занятие по магии мельчайших частиц пришло три человека.

— Акопова, Вознесенская, Муратов, — отметил я в журнале. — Потрудитесь, пожалуйста, объяснить своё присутствие на моём занятии.

Студенты удивлённо переглянулись. Вознесенская подняла руку.

— Слушаю вас, Стефания Порфирьевна.

— Вы хотели спросить, почему отсутствуют все остальные?

— Нет, Стефания Порфирьевна. Когда что-то делает большинство, сие признаётся нормой, и спрос идёт с тех, кто делает другое, а следовательно, противопоставляет себя обществу. Что вы такое задумали? Переворот? Революция? Против государя нашего императора злоумышляете, да продлятся вечность его дни на троне⁈

Все трое одновременно перекрестились, глядя на меня с ужасом. А я и правда насторожился. Потому как хватит уже с меня революционных настроений.

Та история с подвалом, к слову сказать, так и завершилась с пленением Прощелыгина, которое парализовало низы, и низы не захотели. А верхи, осознав собственную малочисленность и приближающуюся сессию, не смогли.

Ко мне, впрочем, приходил возмущённый Леонов, с которого, собственно говоря, всё началось, и обильно разглагольствовал, заодно приоткрыв свою версию всем известных событий.

— Вы ничего не понимаете, Александр Николаевич! — кричал он, размахивая руками и бегая по моему кабинету. — Это был эксперимент!

— Вы знаете, что за такие эксперименты можно поплатиться головой?

— Ничего подобного! Гомункулы являли собою общество в миниатюре! В отличие от обычных оживленцев, они были способны к развитию.

— Да они и сейчас вполне способны.

— Мне было интересно проследить стадии их становления, и радикальные настроения были одной из них! Я диплом по ним писать думал! А вы их — во Владивосток…

И вдруг, безо всякого перехода, господин Леонов заплакал.

— Что такое? — удивился я. — Не грустите так, вы рвёте мне сердце!

— Вы ведь ничего не знаете, да? — горестно провыл Леонов.

— Я знаю многое, но не причину вашей грусти.

— Экстренный указ вышел: мораторий на любую деятельность некромантов, даже в академических рамках. Верно, где-то в Москве будут создавать подопытного гомункула и смотреть, что он такое. Замерять продолжительность жизни, пытать менталистами и прочее… Лет сто пройдёт, пока сформулируют новые правила для некромантов!

Я поёжился. И вправду, ситуация. Выходит, все, кто сегодня обладает сим благословенным даром, кто работает по специальности (век бы не знать, где, как и зачем), или пока учится, оказались перед фактом: ваш дар вне закона. Посадить мы вас, конечно, не посадим, ибо вы не виноваты в том, что обладаете даром, но и использовать его не могите.

Некроманты были редки. Некроманты были элитны. Некроманты мрачно и свысока посматривали на всех остальных магов, особенно — на спиритуалистов. И вот, в одночасье, их сбросили с пьедестала на землю.

Как с этим быть, не знал никто. Не знали некроманты, не знал государь император, не знала Елизавета Касторовна, и уж подавно не знал бедный Фёдор Игнатьевич. Который аккурат под эту новость наконец грохнул кулаком по столу и сказал: «Я устал, я ухожу». И правда ушёл. В отпуск. Вместе с Дианой Алексеевной.

Академия вздрогнула. Фёдор Игнатьевич ещё ни разу не уходил в отпуск. Ни в бытность свою деканом, ни в качестве заместителя ректора. Последний раз что-то подобное за ним замечалось, когда он ещё был юным и неопытным заведующим кафедрой, обладал любимой супругой и с умилением любовался первыми шагами маленькой Тани.

Мы с Кунгурцевой в честь этого события торжественно распили бутылку вишнёвого сока.

— Что будем делать, коллега? — спросил я, сидя на ректорском столе. — В наших руках власть!

— Технически, власть в моих руках, — поправила Кунгурцева. — Да-да, в этих тонких женских руках, на этих хрупких плечиках. И чрезмерно лапсердачить я не позволю и не надейтесь!

— Да мы немножечко же! Ну, планировали ведь.

— Я всё-таки сомневаюсь… Это может быть воспринято в штыки.

— Да ладно. Какие могут быть штыки в том, чтобы устроить день без формы?

— Наша академия славится своей дисциплиной. А эта ваша инициатива… Ну, к чему она? Что даёт?

— Очень, между прочим, многое. Студенты сумеют увидеть друг друга в повседневном виде. Новизна впечатлений, возможно, новые знакомства, некоторое послабление…

— Особенно сейчас, весной. Тут только попробуй дать послабление, и форму носить перестанут вовсе. Особенно после этой подвальной истории, и так настроения бродят мутные. Нет, Александр Николаевич, давайте отложим. Я бы не сказала, что сейчас наоборот нужно закручивать гайки, однако и такую волю давать — не осмотрительно.

— Хорошо, — достал я список. — Давайте дальше. Телескоп на крыше?

— Это можно.

— Два телескопа.

— Александр Николаевич!

— Три телескопа — моё последнее слово!

— Я не буду выделять бюджет на покупку трёх телескопов!

— Кто говорит о бюджете? Кто произнёс это неприятное слово? Никакого бюджета, я куплю телескопы сам!

— Погодите… Вы же не хотите сказать, что студенты будут приходить сюда ночью и выбираться на крышу?..

— Анна Савельевна…

— Это же опасно! На крыше нет никаких заграждений! Они могут упасть.

— Ну, может, нам повезёт, и упадут только некроманты, они всё равно обществу больше не нужны.

— Александр Николаевич! Всё, уберите ваш список, мне стыдно его слушать, я была не вполне трезва, когда мы его составляли. А лучше задумайтесь о тех гнусных слухах, которые о вас ходят. Что-то с этим необходимо делать и делать срочно.

Я не хотел ни думать, ни делать, наивно полагая, что надо делать, что должно, и будь, что будет. Не прокатило…

— Александр Николаевич, мы пришли на ваше занятие, потому как не верим этим гнусным слухам, что о вас распространяются! — заявила Стефания Вознесенская.

— А остальные, стало быть, поверили, — вздохнул я.

— Выходит, что так.

— Блес-с-с-стяще, чтобы не сказать больше. Ну что ж, садитесь, начнём урок.

— Но нас ведь трое.

— Струн не будет — всё равно сыграю. Преподавание — это как дыхание. И прочая пафосная лабуда. Записывайте тему, которую продолжим изучать в следующем году: «Взаимодействие магии мельчайших частиц с другими магическими дисциплинами».

Как я ни старался, занятие получилось не очень. Больше походило на дружеские посиделки, то и дело сворачивало на отвлечённые темы, а в какой момент появились кофе с печеньками, я вообще не понял. Магия какая-то, не иначе.

— А лично я с негодованием отношусь к этому господину Зиновьеву, — сказала Акопова и подула на кофе. — Он совершеннейший позёр. Худший вид позёра — тот, что делает вид, будто его совершенно не интересует слава мирская.

— Ну, я, положим, от него тоже не в большом восторге, — вынужден был признать я, — однако делает он вроде как хорошие вещи. Это главное.

— Нет, Александр Николаевич, не главное! Главное — это то, какой человек внутри.

— Внутри, госпожа Акопова, любой человек склизок и малоприятен, спросите некромантов.

— Александр Николаевич, вы шутите, а я серьёзно говорю! Если каждого человека мерять исключительно его поступками, то это…

Тут она поняла, что не знает, какие слова должны идти дальше, и принялась сердито пить кофе. Впрочем, ощущая невербальную поддержку от двоих единомышленников.