В тот же день Кунгурцева буквально ворвалась ко мне в кабинет.

— Александр Николаевич, надо что-то делать, я знаю, какая ситуация сложилась на вашем занятии!

— Вы знаете, Анна Савельевна, к своему стыду едва ли не впервые за всю карьеру понятия не имею, что делать. Слухи — такая подлая вещь, что опровергнуть их фактически невозможно. Если сейчас какой-нибудь материал обо мне дать в «Лезвии слова» положительный — они только подписчиков потеряют, вот и весь эффект. Татьяна заявит, что всё это ложь — и будет выглядеть так, будто я её заставил. Если б можно было вызвать кого-то на дуэль… Но ведь некого. Похоже, настала пора мне сложить оружие. Уйти на покой, оставить преподавание…

— Александр Николаевич, я вам сейчас оставлю преподавание! Уберите это мечтательное выражение лица, не вздумайте сдаваться! Вы побеждали и не такие обстоятельства! Давайте соберём нашу команду.

— Да неудобно как-то, из-за моих личных неприятностей…

— Хор-р-рошо, я сама соберу нашу команду. Сегодня вечером, у вас дома.

Перед тем, как пойти домой, я заехал в гости к Прощелыгину. Тот был немного поживее, смотрел на меня, будто на проросший сквозь навозную лепёшку лопух.

— Как вам книга?

— Посредственность. Убожество. Детские сказки в самом худшем проявлении.

— Принёс вторую часть.

— Не стоило беспокоиться. Давайте.

— Первую заберу.

— Заберите, мне мерзко, что я с нею соприкасался.

— Всецело вас понимаю. Ну, не буду задерживаться, дома собирается команда.

Я уже поднял руку, чтобы постучать в дверь — мол, отпустите, я же нормальный, — как послышалось покашливание. Пришлось с интересом оглянуться.

— Что, опять делаете нечто презренное? — с потрясающе равнодушным видом спросил Прощелыгин.

— Да. Про меня пошли гнусные слухи по всему городу, будем думать, как их пресечь. Лично я в успех ни на грош не верю, но друзья беспокоятся, хотят помочь. Иду навстречу…

— До меня эти слухи уже дошли.

— Ничего себе.

— Вам нужно найти источник.

— Да ясен их источник. Этот женский клуб, если не самолично одна его представительница… Трепанула языком и забыла. Кто-то услышал, ещё кому-то рассказал. А когда к первой вернулось, она подумала: «Ого, а ведь правда».

— Нет. Такие слухи быстро рождаются, быстро умирают и не приносят никакого вреда. То, что происходит с вами, кому-то выгодно. Найдите человека, который пытается вас уничтожить — и вы найдёте источник. Cui bono.

В глубокой задумчивости я покинул палату. Запирая дверь, санитар доверительно мне сказал:

— Если что, Александр Николаевич, вся психбольница на вашей стороне.

— Спасибо, я всю жизнь мечтал услышать эти слова.

— Вообще не понимаем, из-за чего, так сказать, сыр-бор. Неужто мужчине выпить нельзя в свободное от работы время! А жену пристукнуть для острастки — это ж вовсе святое дело. Оно ж как в народе говорится: бей бабу с молоду — будет баба золотом!

— По-моему, в народе говорится «молотом».

— Нет, молотом — это уже слишком. Руками! Хотите, научу, как лупить, чтоб следов не оставалось?

— Дорогой мой друг, вы переступаете черту, за которой я уже не сумею вас так называть.

— Понял. Замолчал.

— Да, это предпочтительно.

Дома уже все были в сборе. Да в каком! Я присвистнул, войдя в гостиную.

Разумеется, присутствовало всё ядро: Серебряков, Леонид, Кунгурцева, Муратов, Вознесенская и даже Акопова. Татьяна тут жила, а потому присутствовала тоже. Имелся господин Жидкий с крайне мрачным выражением лица. И, что уж вовсе было неожиданно, господин Вовк.

Он поднялся мне навстречу и кривенько улыбнулся.

— Видите, Александр Николаевич, до чего всё дошло. А ведь я предупреждал.

— Ну что я мог сделать, господин Вовк. Я не очень-то представляю, что и сейчас делать.

— Поэтому мы все здесь, — проворчал Жидкий. — Я вынужден уведомить, что на вас поступило уже три анонимных доноса. Причина всё та же: насилие над женой.

— Форменный бред, нелепая выдумка! — возмутилась Татьяна.

— Об этом не стоит и говорить, — покосился на неё Жидкий. — Я достаточно узнал господина Соровского. Представить его избивающим женщину несколько труднее, чем представить горячий снег.

— Вы, кстати, очень зря пришли, Фадей Фадеевич, — заметил Вовк. — Теперь к слухам добавится, что Александра Николаевича покрывает прокуратура.

— Полагаете, за домом следят?

— Полагаю, вы плохо понимаете, с кем мы воюем, дамы и господа. Это человек, у которого руки в крови по самые ноги. Он хочет всегда и во всём быть первым и не остановится ни перед чем. В средствах он не ограничен. Сейчас ему втемяшилось, что он хочет добиться народной любви в Белодолске. И он её добьётся!

Слово взял Серебряков:

— Господа и дамы! — провозгласил он. — Я не понимаю, что тут обсуждать, коль скоро уж дело дошло до такого. Чести господина Соровского нанесён урон. Вызвать этого Зиновьева к барьеру — и дело с концом. Так или иначе проблема решится…

— Нет, не решится, — отрезала Татьяна. — Саша погибнуть не может.

— Татьяна Фёдоровна, я вас всецелом понимаю, вы не хотите остаться вдовой. Но вы должны понять, что существуют вещи более высокого порядка. Честь — это то, на чём стоит наше государство, то, благодаря чему человек имеет право называться человеком. И опасность умереть не должна…

— Вадим Игоревич, оставьте, пожалуйста, я имела в виду совершенно не это. Дайте револьвер, я знаю, он у вас всегда при себе.

— Прошу вас, а за…

Танька не дала ему договорить. Она навела ствол на меня и спустила курок. Грянул выстрел, все одновременно завопили и вскочили.

— Всё так, — сказала Диль, перебрасывая с ладошки на ладошку остывающую пулю. — Я ни при каких обстоятельствах не позволю хозяину погибнуть, а значит, ни по каким правилам он не может участвовать в дуэлях. Это было бы бесчестно.

— А учитывая то, что некромантия на текущий момент вне закона, против меня и вовсе никакого оружия не существует, кроме времени, — вздохнул я.

— А… Александр Николаевич, она в вас стреляла! — просипел почему-то больше всех остальных обалдевший Фадей Фадеевич.

— Это ничего, я её потом ночью побью, как только напьюсь.

— Ну, Александр Николаевич шутит, а значит, не всё потеряно, — всплеснула руками Кунгурцева. — Господи, Татьяна Фёдоровна, у вас стальные нервы!

Таня скромно улыбнулась и вернула револьвер Серебрякову. У того рука почти не дрожала, когда он его забирал, но взгляд… Во взгляде читалось нечто вроде: «Как же я рад, что вы предпочли другого!»

— Я знаю, что нужно делать! — послышался тонкий голосок.

Все посмотрели в дальний угол гостиной и обнаружили там на стуле невзрачную девушку с кипой бумаг и карандашом.

— А вы, простите?.. — начал я.

В глазах девушки блеснули слёзы. Танька возмутилась до небес:

— Саша!!!

— Что⁈

— Это же Натали!

— Ох… Тысяча извинений, госпожа Натали.

— Саша, ты что, забыл фамилию и отчество Натали⁈

— Н-нет, не забыл… Я всё прекрасно помню.

Танька побагровела. К счастью, ситуацию спас Боря Муратов. Он любезным тоном спросил:

— Вы, кажется, хотели предложить некое решение?

Слёзы мигом высохли. Натали подскочила.

— Я опубликую роман!

— И как это поможет Александру Николаевичу?

— Этот роман — про него, от первой до последней строчки! Я писала его кровью своего сердца, и ни одна живая душа, прочтя его, не сумеет остаться равнодушной! Они увидят Александра Николаевича моими глазами и устыдятся своих мыслей!

— Так ведь это прекрасная идея! — воскликнул я. — Всё решает, действительно. Публикуйте же скорее, моя жизнь в ваших руках!

— Вы одобряете⁈ Тогда… Тогда я!..

Натали невразумительно пискнула и унеслась наверх. Из чего я заключил, что ночевать она будет у нас. Ничего против не имел. Даже устройся она в нашей кровати, я бы вряд ли обратил внимание. Такая, специфическая девушка. О ком это я, кстати? Хм. Вот ведь, старость не радость, вроде о ком-то думал, и вдруг всё из головы испарилось.