— Полицейские? — озадачился я.
— Вот, полюбуйтесь! — Кунгурцева открыла дверь и позволила войти смущённому сражу порядка.
Он теребил в руках зимнего ещё образца шапку, боялся Кунгурцеву, но, увидев меня, нашёл-таки силы пролепетать, что Фадей Фадеевич сильно просют.
— У меня уже складывается впечатление, что вся эта академия построена вокруг вас исключительно ради вашего развлечения, Александр Николаевич! Вы не подумайте, будто я возмущаюсь — я завидую!
— Мы всё решим, — пообещал я и поспешил вслед за полицейским. Сам Фадей Фадеевич просит, наверняка что-то архиважное!
На первого встречного студента с горшком в руках я не обратил внимания. Наверное, сказалось иномирное происхождение. Дома-то студент с цветочным горшком ничего особенного собой не являет. Мало ли, зашёл на кафедру двойку исправить, а там как раз по чудесному стечению обстоятельств надо цветок в другой кабинет перенести.
Но здесь-то так не принято! Или устроенный с моей подачи субботник уже изменил всё раз и навсегда? И скоро будут пионеры с октябрятами, коммунистическая партия и пятилетка в три года?
Но потом мне встретился ещё один студент с горшком. Я присмотрелся, и у меня дёрнулся глаз. Цветка в горшке не было. Из чёрной земли торчал деревянный крестик, на котором было что-то написано.
— Боря, — остановил я следующего студента. — То есть, господин Муратов. Это что такое?
— Это? — Боря поднял свой горшок повыше. — Это, Александр Николаевич, моего одногруппника. Ему на первой лекции нехорошо сделалось, и он в общежитие убежал, а это оставил, вот я и маюсь.
— Весьма с вашей стороны благородно, однако я пытаюсь постигнуть сакральный смысл.
— А нет никакого смысла. Просто все, кто ходит в подвал, теперь носят такие вот горшки. Друга моего, должно быть, выгонят из поэтического кружка, если узнают…
Я прочитал надпись на кресте.
— Вашего друга зовут Юрий Громов?
— Да, всё верно.
— Чёрт знает что. Это уже через край, Кунгурцева меня на дыбе растянет… Ладно, принял, дольше медлить нельзя.
* * *
В кабинете Фадея Фадеевича стоял продолговатый ящик, заставивший меня испытать нехорошие ассоциации. Должно быть, тени этих ассоциаций отобразились у меня на лице, потому как Жидкий засмеялся и сказал:
— Не переживайте, Александр Николаевич, не гроб. Это из Москвы прислали улики по делу Черёмухова.
Фадей Фадеевич снял крышку с ящика, и я присвистнул.
Аккуратно уложенные, корешок к корешку, ящик заполняли книги. Да не просто книги. Корешки были яркими, разноцветными, глянцевыми и совершенно никак не вписывающимися в окружающую реальность.
— Бога-а-ато…
— Не то слово. Их ещё пять таких ящиков.
— Немыслимо. Что ж, всё это требует экспертизы, и всё это необходимо как можно скорее доставить ко мне домой. Придётся работать сверхурочно.
* * *
Танька с большим подозрением отнеслась, когда я завязал ей глаза и повёл вверх по лестнице.
— Саша, если там будет толпа народа с криками и праздником — я расстроюсь!
— А уж я-то как расстроюсь.
— Что ты задумал?
— Сюрприз.
— Почему мне страшно⁈
— От неизвестности, дорогая, от неизвестности. Ну, всё. Готова? Снимаю!
И я сдёрнул с неё шёлковую повязку.
Несколько секунд Танька стояла молча и с недоумением моргала. Потом приспособилась к свету свечей (всё же успели мы привыкнуть к ярким алмазам) и тихонько вскрикнула, поднеся к губам ладони.
— Это чудо⁈
— Нет, это уголовка…
Все наши стеллажи были заполнены книгами, в два ряда. Танька подошла к одному, скользнула пальцами по корешкам. Переместилась к другому стеллажу и сделала забавную попытку его обнять.
Я улыбнулся. Танька заплакала. В этом не было ничего удивительного, она в последнее время вела себя чрезвычайно непредсказуемо.
* * *
Следующим утром я шёл в академию, исполненный решимости разобраться с подвальной ситуацией раз и навсегда. Я готов был сметать все преграды на своём пути, но оказался совершенно беспомощным перед Акакием Прощелыгиным, который буквально налетел на меня в вестибюле.
— Слава Господу, вы пришли! Александр Николаевич, умоляю, вы должны что-то предпринять!
— Действительно?
— Этот кошмар совершенно вышел из-под контроля. Я говорил им, чтобы они не смели, но они меня уже не слушают! А мне больно! Мне больно, Александр Николаевич!
— Вам наконец-то набили морду? Ну… поздравляю, где-то даже немного рад…
— При чём тут моя морда⁈ Моя морда вовсе никакого отношения к этому всему не имеет! Они стали носить горшки!
— Разве это не ваша работа?
— Вы издеваетесь? Я прошёл через нечто хуже чем смерть и обрёл человека, неоднократно мной оскорблённого и оплёванного, которому было до такой степени на меня не плевать, что он создал мне сию могилу! — Акакий взмахнул горшком с алоэ. — А для них это просто мода, изящный аксессуар! Они ничего не понимают в настоящей тьме, в настоящей боли, эти презренные дети света, резвящиеся в лучах… Ну, в общем, вы сами всё прекрасно понимаете, сколько можно повторять! Мы должны что-то предпринять, Александр Николаевич!
Глава 37
Воля ждет
Основу поэтического кружка, густо замешенного на мертвецкой теме, составляли пятьдесят человек. Магов, прошу заметить. И не первокурсников, которые ничего ещё толком не умеют. Нет, там подвизались обучающиеся четвёртого, пятого, шестого и даже седьмого годов.
Когда Прощелыгин мне это рассказал в кабинете, я буквально взял его за горло и нежно спросил, почему.
— Откуда мне знать⁈ — верещал Акакий. — Они просто пришли, и… И…
— Акакий!
— Что⁈
— Не морочьте мне голову, вот что! С возрастом люди умнеют, уж маги так точно. А у вас, получается, чем старше, тем тупее? Не верю! Чем вы там в действительности занимаетесь, в этом вашем подвале? Самогон варите?
— При чём тут вообще самогон? Вы — презренный…
— Я прекрасно знаю, какой я, и до дела это никакого касательства не имеет. Так что вы там варите?
— Мы ровно ничего не варим, Александр Николаевич! Мы… Только тс!
— «Тс» — это моё второе имя.
— Мы планируем переворот.
Я отпустил Прощелыгина, и тот шмякнулся обратно на стул.
— Переворот?
— Переворот.
— В Белодолске?
— В стране.
— Из Белодолска?
— Мы настроены на длительную борьбу. Основание ячеек по всей стране, подготовка революционных настроений…
— Так переворот или революцию?
— Это как получится. Главным образом нас не устраивает та темница духа, которую представляет собой государство при нынешнем правительстве. Мы хотим свободы! Мы хотим мира, в котором жизнь имеет какой-то смысл!
— Учитывая то, насколько вяло-абстрактно звучат ваши политические лозунги, могу предположить, что вдохновителем является кто-то иной.
— Вы правы, Александр Николаевич, я ничего такого в виду не имел, это всё Леонов.
— Некромант?
— Он самый! Поначалу он испытывал чувство вины перед гомункулами и обещал, что найдёт способ, как им покинуть подвал и зажить нормальной человеческой жизнью. Потом речь зашла о том, что есть такое эта самая нормальная человеческая жизнь, и, слово за слово… Честное слово, я сам не заметил, как всё дошло до переворота, а они на меня смотрят так, будто я должен повести их на Москву!
— Лично я не против.
— Переворота?
— Нет. Того, чтобы вы всей толпой отправились на Москву прямо сейчас. Пока дойдёте…
— Александр Николаевич, вы всё шутите, а ситуация…
— Да вижу я вашу ситуацию, молчите! Господи, переворот… Кунгурцева меня убьёт.
— И это всё, что вас беспокоит⁈
— Это единственная реальная опасность, которую вы представляете. Простите, если разочаровал. Ладно, к делу. Пишите список.
— Кого?
— Всех. С тщательными пометками, кто и что делает, кто основная сила. Акакий, ну вот как так получается? Вы опять всех сдаёте.
