— Ладно, — вздохнул я. — Заворачивайте вашего Гнедкова. Но вы же понимаете, что это ещё не конец?

— Понимаю. Но и вы понимаете, что противодействовать я вам буду всеми имеющимися у меня немалыми ресурсами.

— Охотно понимаю. Но несмотря на это, мы с вами остаёмся добрыми друзьями.

— Разумеется. С чего нам враждовать? Даже если я вас посажу — буду регулярно писать письма и навещать, с нетерпением ждать вашего освобождения.

Мы пожали руки и отправились забирать Гнедкова из цепких лап закона.

— Интересный вы человек, Александр Николаевич, — заметил Гнедков, когда мы сели в столовой, и переквалифицировавшийся в управдомы доктор подал обед. — Незнакомого человека из тюрьмы — и прямо домой приводите, даже не задумавшись.

— Интересный вы муж, Александр Николаевич, — вторила ему Танька. — Вас супруга просила семилетнюю девочку привезти, а вы вместе с нею господина доставить изволили.

— Да там акция была: один плюс один.

Танька закатила глаза, Гнедков усмехнулся. Только непривычно молчаливой Даринке было не до моих искромётных шуток. Она, уткнувшись взглядом в скатерть, хлюпала носом.

— Не горюй, — положила руку ей на плечо Танька. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Правда? — Исполненный надежды взгляд адресовался мне.

— Попробуем, Дарина, — вздохнул я. — Обещать ничего не могу. Ты пойми сейчас одну очень важную вещь: основную массу глупостей совершают, к сожалению, именно взрослые люди.

— А если перед хозяевами лавки сильно-сильно извиниться?

— Не поможет. Да и кто извиняться будет? Ты перед ними ни в чём не виновата. Со своей стороны, я бы охотно компенсировал им все потери, но и от этого толку мало. Дело за судом сейчас. Преступление было. За ним последует наказание…

Я отвёл взгляд. Неприятно было на душе. Нет, не потому, что передо мной плакал ребёнок. А потому, что я не мог найти в глубинах себя ни малейшего повода вновь начать водить закон за нос. Кузьма, взрослый мужик, сам сделал выбор и не мог не понимать последствий. Более того, он родного сына втянул в то же болото. За пацана ещё можно было бы побороться, но Кузьма… Неприятно признавать, однако я позицию господина Жидкого разделяю в этом отношении полностью. Даринку, безусловно, жалко. Но у пчёлки — тоже жалко. Толку-то…

Чего вот ему стоило, потеряв работу, прийти ко мне? Ну… Ну, конечно, на мне не написано: «Помогаю всем бесплатно. Выход из любой жизненной ситуации». Конечно, я — обласканным прессой и любимый государём аристократ, к которому простому мужику подойти боязно. Однако не чужие ведь люди. Даринка, вон, у меня фактически живёт. Да хотя бы жене рассказал! Там и Даринка бы узнала, и нам проболталась. Что-что, а работу человеку найти можно безо всяких проблем. Но — нет. Надо было сразу в панике кидаться грабить людей.

— Пообещай мне, Дарина, одну вещь. Когда у тебя будет случаться всякая ерунда, ты не будешь творить ещё больше ерунды, а обратишься за помощью к друзьям. Мы с тётей Таней — всегда будем твоими друзьями, к нам можно вообще по любому поводу, даже если Блям простудился.

— Блям не может простудиться, — покосилась Даринка на свою уродливую куклу. — Он не живой.

— Вот смотрю я на него и думаю: может, и слава богу?

Даринка хихикнула сквозь слёзы и взялась за ложку.

После обеда мы с Гнедковым вдвоём сели в гостиной. Доктор принёс нам бутылку сливового сока и наполнил бокалы, после чего удалился.

— Прежде чем мы начнём, Александр Николаевич, позвольте мне задать один вопрос. Любопытство терзает меня.

— Удовлетворите своё любопытство, прошу.

— Почему вы называете слугу доктором?

— Потому что он доктор. Психиатр.

— Эм…

— Видите ли, господин Гнедков, моя жизнь с трудом укладывается в привычные рамки. Пытаясь уложить её туда, вы неизменно будете терпеть фиаско за фиаско, так что лучше даже не пытайтесь. Принимайте как есть.

— Что ж, вы, пожалуй, правы. Оставим.

— Ну и предлагаю перейти к делу. Вы, конечно, понимаете, почему я забрал вас из полиции?

— В первую очередь, я так полагаю, потому, что вы — человек с большим сердцем. И с трудом допускаете существование страданий и несправедливости в поле своего зрения.

— Не без того, но это — исключительно моя внутренняя мотивация. Нас сейчас интересует внешняя.

— Ну да, ну да. Старцев.

— Старцев, разумеется. Вы уже имеете понимание, что натворил этот человек?

— Я решился приехать после того как прочитал о летающем гробе и том, что из него вылезло. Было что-то ещё?

— Было. В сговоре с ректором конкурирующей академии устроил нечто вроде переворота. Ну и потом, скрываясь, опять же поступил некрасиво. Подельника кинул. В окно экипажа.

— В этом весь Старцев, — кивнул Гнедков. — Совершенно беспринципный мерзавец.

— Мне не вполне понятно, что у вас там случилось, тридцать лет назад. По официальной версии вы схлестнулись из-за госпожи Помпеевой…

— Так это чистая правда и есть.

— Мне казалось…

— Госпожа Помпеева послужила искрой, из которой возгорелось пламя…

И господин Гнедков сорвал покровы.

Что случилось со Старцевым

В те далёкие годы госпожа Помпеева действительно цвела. Недавняя студентка, она пришла на кафедру земляной магии аспиранткой и весьма её собою украсила. Цену себе она хорошо знала, вела себя надменно и даже перед вышестоящими умудрялась держаться так, будто они ей чем-то были обязаны.

Господин Старцев в ту пору был доцентом и метил, несмотря на не столь уж почтенный возраст, в кресло декана факультета стихийной магии. Благо актуальный декан уже объективно устал, и всем было понятно, что мухожук.

В то же время господин Гнедков, будучи постарше, уже являл собой декана — факультета ментальной магии — и не имел ни малейшего понятия о существовании в природе Помпеевой. Дело в том, что магическое образование обладает своей спецификой. Студенты-стихийники могут не пересекаться со студентами-менталистами вовсе никогда и даже не знать о существовании друг друга. В действительности так, конечно, не происходит, поскольку имеются общие предметы по выбору, такие как амулетостроение, зельеварение и недавно примкнувшая к ним магия мельчайших частиц. Это не говоря об общежитиях, столовых, коридорах и прочих местах общего пользования.

В общем, когда господин Гнедков столкнулся в коридоре с госпожой Помпеевой, для него это стало откровением. Он с огромным любопытством осмотрел извиняющуюся девушку и охотно её извинил. Немедленно спросил, с какого она факультета, пытаясь установить хоть какие-то ниточки, по которым потом можно было бы приблизиться к столь интересному явлению.

Узнав, что госпожа Помпеева уже года два как не студентка, Гнедков обрадовался. Посмотрел в зеркало, нашёл себя ещё очень даже ничего. Родовитостью его бог также не обидел. С деньгами, правда, было не замечательно, но и не плохо. Всё же декан получал от государства ощутимые суммы. В общем, позиция показалась Гнедкову многообещающей, и он сделал решительный ход. На следующий же день, подловив Помпееву у кафедры, предложил сходить с ним на свидание, и получил немедленное согласие.

Целый год господину Гнедкову казалось, что всё идёт лучше не придумаешь. Отношения с госпожой Помпеевой становились всё более близкими и доверительными. Как честный человек, он сам, первым поднял тему бракосочетания. На тот момент он не видел никаких преград. Жизненный опыт учил его, что чем старше становится дама, тем охотнее она идёт замуж. Особенно если есть расположенность к просителю её руки. Особенно если сей проситель не абы кто, а человек с солидным положением в обществе.

Однако реакция на поднятый вопрос Гнедкова удивила. Помпеева повела себя как шестнадцатилетний ловелас, узнавший от одной из своих пассий, что, кажется, доигрались, и время покаяться перед родителями. Забормотала какую-то ерунду, попыталась неуместно отшутиться, после чего выдумала некие дела и убежала из ресторана, в котором и разворачивалась сцена.