Гнедков, несколько минут посидев в размышлениях, заплатил за ужин и отправился домой. Там он провёл в метаниях ночь. Утром отправился на работу. В приёмной обнаружился молодой мужчина, который выглядел смутно знакомым. Когда он встал, то возвысился над Гнедковым преизрядно. Разумеется, Гнедков его видел неоднократно и визуально запомнил.

— Константин Евлампиевич, к вам господин Старцев, — представил секретарь. — Преподаватель кафедры земляной магии.

— Что ж, прошу, — не скрывая удивления, сказал Гнедков, и они вошли в кабинет, закрыли двери.

— Господин Гнедков, я сразу к делу. Поведение ваше нахожу возмутительным и желал бы раз и навсегда уведомить вас, что долее такого терпеть не стану.

— Тысяча извинений, господин Старцев, вы о чём?

— Я имею в виду госпожу Помпееву.

— Со своей стороны я не вижу ни одной причины, по которой должен с вами обсуждать госпожу Помпееву, но всё же могу сказать, что ни единого разу в отношениях с ней не преступил законов чести.

— Вы её преследуете уже целый год! Она не знает, куда от вас деться. В то время как мы с нею находимся в серьёзных отношениях и планируем свадьбу. Или вы об этом не знали?

Гнедков не знал. Его, конечно, жгло ответить наглецу как следует, однако он понимал, что крыть ему нечем. Сама Помпеева очевидно не проявила энтузиазма по поводу предложения — это раз. Старцев, похоже, не врёт — два. Ну а три — это вопиющее и отвратительнейшее, как выяснилось, поведение самой Помпеевой в течение года. Бороться было объективно не за что, да и не за чем.

Несколько мгновений Гнедков колебался, думая представить Старцеву свою версию событий. Не ради того, чтобы очернить Помпееву, но из мужской, скажем так, солидарности. Приоткрыть коллеге глаза на то, что за женщину он уже практически видит своей супругой. Однако в манере Старцева было столько неприятного, что Гнедков взял себя в руки и предоставил всему идти своим чередом. Умеренно извинился, сослался на невнимательность и пообещал впредь госпожу Помпееву не беспокоить. Удовлетворившийся тем Старцев удалился с видом победителя. В пересчёте на манеры простолюдинов, он только что набил морду сопернику.

Гнедков страдал. Не от любви, нет — от того, что так мягко поступил со Старцевым. Который вёл себя ну совершенно без уважения. Гнедков пытался оправдать себя тем, что всё это произошло неожиданно и странно, тем, что не нужна ему эта мутная Помпеева. И полностью с собой соглашался, но очень хорошо при этом понимал: ему набили морду. Обидное ощущение. Которое вопиет и требует отмщения.

Однако через пару недель случилось крайне приятное событие: за безупречную службу и академические заслуги Гнедкову вручили медаль. За награждением последовала прибавка к жалованью. Фаталистически настроенный Гнедков решил, что так устроена Вселенная: компенсирует негатив позитивом. И спасибо ей за это, в конце-то концов!

Прибавка была, прямо скажем, существенной. Она разом перевела Гнедкова на другой уровень существования. Его стали замечать люди, которые раньше смотрели сквозь него. Он был введён в модный и крутой клуб «Зелёная лампа». Жизнь заиграла совершенно невообразимыми красками. И если бы Гнедкову захотелось жениться, то у него даже имелось бы весьма приличное количество кандидатур, из которых можно было бы выбирать.

Скорее всего, Гнедков уже вот-вот задумался бы над этим вопросом, если бы не одно событие. Вскоре нарисовалась Помпеева.

Спустя тридцать лет, распалённый воспоминаниями господин Гнедков, сидя у меня в гостиной, бил себя в грудь кулаком и практически кричал: «Как⁈ Я недоумеваю — как можно было поверить ей после всего⁈ Всё было прозрачней горного хрусталя! Все её мотивы и расчёты — как на ладони! И ведь мне уже было за тридцать, не ребёнок, не юноша! Но — развесил уши. Будь моя воля, сейчас вернулся бы в прошлое и эти самые уши оборвал бы себе вместе с головой!»

«Понимаю, — сказал я. — Серебряков так же реагирует, когда ферзя под бой ставит безо всяких оснований. Обидно — спасу нет, но уж что есть…»

«Ладно бы ферзя! Фигура важная, но не единственная. Я короля в матовую сеть сам поставил! А можно было просто в сторонку отойти спокойно».

Можно. Однако — не отошёл. Любовь? Пф! Вовсе не любовь тут сыграла, а уязвлённое самолюбие. Когда Помпеева пришла к Гнедкову и, размазывая слёзы, рассказала о том, как подлый Старцев пользуется служебным положением, и что нет ей иного спасения, Гнедков повёлся. Ему показалось это весьма назидательным — победить-таки Старцева на длительной дистанции.

— Арина Нафанаиловна, — сказал он, — я готов выступить гарантом вашей безопасности и защитником вашей чести. Но чтобы получить законное право таковым стать, вынужден вторично просить вашей руки.

Помпеева сказала «да», не задумавшись ни на секунду. Гнедков икнул. Почему-то такого исхода он даже не предполагал. В одно мгновение на него обрушилось понимание того, на что он себя обрёк во имя сомнительной победы над человеком, на которого ему, в сущности, плевать. Но отыгрывать назад было уже поздно. Честь — дело такое. Она не любит робко пятящихся людей, но благосклонно улыбается тем, которые идут в бушующее пламя с гордо поднятой головой.

Однако Гнедков всё же повёл себя, как ему казалось, мудро. Он заставил отчаянно юляющую Помпееву шагнуть вместе с ним. Привёл её на кафедру земляной магии и, держа за руку, объявил обалдевшему Старцеву, что — всё. Арина Нафанаиловна приняла его предложение, и никаких более отношений со Старцевым у неё быть не может. Сама Помпеева промямлила нечто в положительном ключе.

Как ни странно, на тот момент всё ещё обошлось без дуэли. Кипела сессия, всем было не до того. Потом началось лето, и сотрудников выгнали по домам, а в академии начался ремонт. Гнедков же однажды спохватился, что оставил в своём кабинете некие ценные бумаги. Он решил забрать их ночью, чтобы не путаться под ногами у ремонтников, да и вообще…

«Прямо скажу, Александр Николаевич, стыдно было. Документы важные, оставлять их ни в коем случае было нельзя. Не по академической части. Я ведь менталист, у меня были определённые обязательства… Я, признаться, и сейчас не могу об этом говорить. В общем, когда вспомнил, что документы у меня там в ящике стола лежат запросто — аж похолодел».

Документов не было. Ремонт ещё не успел добраться до деканата менталистов, кабинет стоял в том же виде, в котором Гнедков его оставил. Только документы пропали из ящика стола. Не чуящий под собой ног Гнедков прогулялся по академии и обнаружил активную жизнь на кафедре земляной магии. Подкравшись, он услышал голос Старцева, объясняющего, куда и как именно надо класть кирпичи.

— А на кой оно, барин? — спросил чей-то хриплый голос.

— Тебе того знать не надо, — был ответ. — Делай, как сказано, получишь деньги. Изразцами внутрь!

Очень странно всё это показалось бы Гнедкову, имей он силы размышлять над отвлечёнными темами. Но он мог думать лишь о том, кто похитил документы. Этот человек совершенно очевидно стоял тут, за дверью, и давал инструкции рабочим.

Доказательства? Нет никаких доказательств… Гнедков понимал, что ему конец. Он тихонечко отошёл от двери, вернулся домой и там долго смотрел в дуло револьвера, прозревая в нём пустоту.

Спустя пару дней к нему заявилась Помпеева с решительным объяснением. Она осознала, что её истинной любовью всегда был один лишь Старцев, и долее обманывать себя она не считает возможным. Гнедков только устало махнул рукой. У него уже настолько всё выгорело, что было даже немного стыдно за глубокое чувство пофигизма. Самое желание набить морду Старцеву не шелохнулось в этот момент, как будто издохло.

Не шевелилось до тех пор, пока Помпеева на свою голову не решила сотворить добро.

Уже на пороге она повернулась к Гнедкову и с видом преисполненного жалости палача сказала:

— Уходил бы ты, Костя.

— Куда? — удивился Гнедков, который был у себя дома и никуда уходить не собирался.

— Из академии.

— Зачем?