— Господин Соровский! К вам проститутка!

— Ну наконец-то! — Взяв салфетку, я промокнул губы и потянулся. — Я уж было волноваться начал.

— Эм… Саша, что происходит? — осторожно спросила Танька.

— Не знаю. Говорят, проститутка.

— Почему к тебе пришла проститутка?

— Так самому интересно — спасу нет! Доктор, а это, случаем, не Акопова?

— Никак нет, госпожу Акопову я представляю.

— Ну, уже слава богу. Зови.

— С… Сюда⁈

— Ну да, она ж голодная, небось.

Танька вернулась к тому, с чего начала ужин — обхватила голову руками. Впрочем, когда в столовую вошла девушка в простеньком коричневом платье, Танька на неё покосилась. Ей тоже было очень любопытно.

— Здравствуйте, — сказал я, встав. — Садитесь, пожалуйста, к столу, доктор сейчас отодвинет вам стул и принесёт тарелку. Я сказал: доктор сейчас…

— Да-да-да, исполняю, конечно же.

На лице девушки появилось выражение крайнего изумления, однако она подошла и села.

— А что такое «проститутка»? — решила Дарина прервать затянувшееся молчание.

Фраза оказалась хорошим айсбрейкером. Танька немедленно закашлялась, хотя ничего в этот момент не жевала. Доктор, не забывший клятвы, бросился ей на подмогу, но Танька взмахом руки его остановила. Пришедшая девушка скромно потупилась. И только я проявил педагогическую сознательность и ответил на вопрос ребёнка:

— Проститутка — это такая девушка, которая за умеренную плату лежит с мужчиной в одной постели.

— Просто лежит? — удивилась Дарина.

— Смотря по тому, чего захочется мужчине.

Сильно озадачилась Дарина. Я же, воспользовавшись этим, перевёл взгляд на гостью.

— Как ваше имя-отчество?

— Да не надо меня по имени-отчеству, — пролепетала та. — Н… Настя я. Просто.

— Может быть однажды наши с вами отношения и станут настолько близкими и доверительными, что я стану звать вас Настей, а вы меня — Саней, не зарекаюсь. Но пока мы ещё далеки от этой благословенной точки в наших биографиях, давайте всё же сохраним некий официоз.

— Анастасия Анатольевна. И я уже не проститутка, а вообще не пойми кто!

— Вы, я так понимаю, из тех счастливиц, которым господин Зиновьев подарил новую жизнь?

— Каких «счастливиц»⁈ — Настя подпрыгнула на стуле. — Вы что! Мы вообще ничего не поняли! Ну ладно, долги за нас заплатили, но почему забрали⁈ Непонятно! По какому такому праву? А курсы эти! У меня с детства дальнозоркость, очков подобрать не могут, я и читать толком не умею! Какое шитьё⁈ У Зинки вовсе руки перебитые, она иголку держать не может, а у Иришки руки хоть и не перебитые, но растут, уж простите, не из того места, она третьего дня машинку повалила и сама же башку об её расколошматила, в больницу увезли. Зинка — к Зиновьеву! Так, мол, и так, благодетель наш, дозвольте не учиться, нам деньги зарабатывать надо! У меня братишка меньшой, отец погиб, мать почти не ходячая, у других того не лучше, сидим в том бараке как дуры, денег ни копейки, кормят постной кашей! А он как разорётся! Сучки, говорит, неблагодарные! Только, говорит, попробуйте за старое взяться, прибью! Учитесь, орёт, людьми становитесь! Ну, Дашка улизнула вечером клиента искать — и чего⁈ Вернулась вся в кровище, рожа разбитая, ревмя ревёт — какой-то, говорит, соглядатай придурошный, даже цену клиенту назвать не дал, явился не пойми откуда — и в рожу!

— Ничего себе, — только и сказал я. — А в газете как будто бы гладко всё…

— Я почему пришла, Александр Николаевич! Про вас же все говорят, что вы добрый, что никому не отказываете, всем помогаете. У нас больше никакой надежды нет. Помрём мы там. Глашка уже петлю вязать затеяла, да я отняла, сказала, что к вам пойду — на вас одного и уповаем!

На этом месте, не выдержав напряжения душевных сил, Настя разрыдалась. Танька моментально подхватилась и переместилась к ней, обняла за плечи, что-то зашептала. Доктор принёс тарелку, замер на полпути. Я кивнул — мол, подавай, раз принёс. У самого аппетит пропал совершенно.

— Значит, вот как сделаем, — сказал я, когда Настя немного успокоилась. — Сначала ужинайте, потом ложитесь спать. А утром — или даже к утру — я что-нибудь придумаю.

— Вы что! — Настя широко раскрыла на меня покрасневшие от слёз глаза. — Нам нельзя нигде на ночь оставаться, за мной придёт этот, придурочный!

— Ну, пусть попробует. Это уже не ваша забота. Вы ко мне за помощью пришли — делайте, как я говорю. Тогда, возможно — подчёркиваю, что лишь «возможно», — что-то в вашей жизни наладится. Если же не будете слушаться — ну, там я даже этого «возможно» не гарантирую.

Теста на формальную логику моя сентенция бы не пережила, но Насте хватило. Она взяла вилку и принялась поглощать калории. Я же отодвинул тарелку, встал и прошёлся по столовой. Танька настигла меня у окна.

— Саша, это безумие, — тихо сказала она.

— Знаю, слышал, вижу.

— Но что ты собираешься делать?

— Думать.

— Ты прости, что я сейчас с такими неуместными доводами, но если ты как-то сделаешь, чтобы они вернулись к своему… ремеслу… это тебя совершенно уничтожит в глазах общественности.

— Понимаю, не дурак. Да, собственно, и цели такой не ставлю. Проституция — фу, нехорошее, а в наших реалиях ещё и негигиеничное совершенно. Нет, это не выход.

В дверь опять позвонили. Доктор пошуршал открывать. Вскоре, после краткого обмена репликами, он вернулся и сказал:

— Александр Николаевич, вас… просят.

— Опять проститутка?

— Нет, юноша.

— Ну, не всё коту масленица, что поделать. Бывают и юноши. Не выходи отсюда.

Последнюю фразу я сказал Таньке и, хочется верить, таким тоном, чтобы ей даже в голову не пришло увязаться следом.

Быстрым шагом вышел в прихожую и увидел придурковатую улыбку желтоволосого фамильяра, который приличия ради даже снял ушанку.

— Чем обязан?

— Александр Николаевич! Здравствуйте!

— Стараюсь.

— О… Вы не расположены к диалогу. Что ж, я тоже предпочёл бы сразу к делу. У вас тут девушка гостит. Её необходимо вернуть.

— Мне казалось, рабства в Российской империи нет. Девушка совершеннолетняя, находится тут по своей воле.

— Ах, Александр Николаевич… Вы, я боюсь, не понимаете. Девушка сия — падшая.

— Ну ничего, ниже пола не упадёт, за это я ручаюсь.

— Господин Зиновьев свои силы и средства тратит, чтобы их вернуть на путь истинный, пресечь грех, на который так падка человеческая душа. Боюсь, что вы своим вмешательством можете нечаянно всё порушить.

— То есть, по-вашему, она здесь найдёт клиента?

— Нет! Нет, что вы, я вовсе не имел…

— Тогда в чём проблема?

— Господин Зиновьев хочет вернуть своё!

— Повторюсь: рабства в Российской империи нет. Если у господина Зиновьева есть на этот счёт другие соображения, я готов хоть сейчас обратиться к Елизавете Касторовне с целью прояснить вопрос.

Килька как-то криво, жалобно улыбнулся.

— Александр Николаевич, вы ведь пожалеете о своих словах.

— В тот момент, когда мои внутренности будут наматываться на медленно вращающийся ворот? Вряд ли. Мне будет слишком больно, чтобы испытывать настолько сложные эмоции. А пока до этого не дойдёт, я буду фонтанировать идеями и искать матовую атаку. Так и передайте господину Зиновьеву.

— Господин Зиновьев не шахматист. Он предпочитает биллиард.

— Ну так пускай погоняет шары. И не мешает честной девушке ходить в гости, когда ей того захочется. Всего наилучшего, Кирилл Умоляевич.

Килька не стал утруждать себя дверью. Он просто исчез.

Ночью мне приснился вскрик. Потом показалось, будто Танька вылезла из постели и куда-то пошла. Затем она будто бы вернулась и взаправду меня разбудила.

— М? — поднял я голову.

— Идём, — было мне сказано безапелляционным тоном.

Мы вышли в коридор, прошли несколько шагов, после чего я, сонно моргая, отметил для себя перепуганную до смерти Настю и открытую дверь в кладовку. Ту самую кладовку, в которой я установил стул и петлю над ним.