Зиновьев развёл руками с выражением сожаления на лице. Причём, зная аристократов довольно хорошо, я ни на секунду не усомнился в том, что сожаление это искреннее.

— А сразу вы об этом сказать не могли⁈ — возмутился Крынов.

— Понимаете, вызов пришёл от господина Серебрякова, и я не посчитал возможным превращать освящённый веками ритуал в банальный обмен сообщениями. Да и вы, господин Крынов, всё же не курьер. Я не знаю, как правильно поступить в подобной ситуации, да и никто не знает. Но — мы здесь, все карты открыты, и… Быть может, мы сумеем как-то иначе решить наши разногласия? Быть может, вы хотя бы посвятите меня в суть ситуации? Потому как мне казалось, что я за те полтора месяца, что нахожусь в Белодолске, не сделал ровным счётом ничего такого, что могло бы спровоцировать вызов. Я теряюсь в догадках… Впрочем, вру. Чтобы потеряться в догадках, эти догадки нужно бы для начала иметь, а у меня по поводу причин вызова в голове полнейшая пустота.

Серебряков гневно шевелил усами, пытаясь осмыслить происходящее. Я тронул его за плечо, после чего улыбнулся Зиновьеву и сказал:

— Вы не возражаете, нам нужно обсудить сложившуюся ситуацию?

— Да-да, конечно, прошу вас, господа.

Мы отошли в сторонку и сгрудились.

— Итак, первое, — тихо сказал я, — всё, что мы говорим, запросто может не быть тайной, так как фамильяр в состоянии подслушать и передать хозяину всё, что угодно. Следим за словами, господа. Второе. Вадим Игоревич, вам сама судьба дала возможность выйти из этой ситуации живым, не в кандалах и без потерь для чести. Я вас прошу, если только наша дружба для вас что-то значит, воспользуйтесь этой возможностью. Не нужно бессмысленно погибать, доказывая невесть что.

— Да может, это и не фамильяр у него вовсе, — буркнул Серебряков.

— Диль, это у него фамильяр?

Диль возникла рядом с нами, внимательно посмотрела на замершего в отдалении Кильку и как-то странно сказала:

— Да-а-а…

— Это фамильяр, — резюмировал я. — И, судя по внешности, четвёртого ранга.

— Ну и что, по-вашему, я теперь ему должен сказать, этому Зиновьеву⁈ — прорычал Серебряков.

Тут мы все повернулись и многозначительно посмотрели на дисциплинированно ждущего Зиновьева.

— А вот не знаю, — сказал я, не сумев унять мстительных интонаций. — Вы когда вызывали его, со мной не консультировались, сами всё придумали. Теперь надо срочно что-то сочинять. Во-первых, правдоподобное, а во-вторых, чтобы действительно можно было помириться.

— Да что тут сочинишь, мы даже представлены не были.

— А в чём причина вызова в действительности? — заинтересовался секундант подоплёкой события, частью которого безропотно согласился стать.

В этот момент Серебряков, мрачно шевельнув усами, развернулся и пошёл к Зиновьеву. И почему мне это не нравится? Когда он в прошлый раз так же молча и решительно ушёл, он Зиновьева вызвал на дуэль. Вот как вступит с ним сейчас в неравную борьбу, как спровоцирует собственное убийство фамильяром… Хотя нет, не спровоцирует. У меня тоже фамильяр есть, как-нибудь отмашемся. Но ситуация, конечно, будет странная из рук вон.

— Причина вызова, — громко сказал Серебряков, — проста и должна быть вам очевидной. Я совершенно уверен в том, что именно благодаря вам по городу распространяются гнусные и не соответствующие истине слухи о моём друге, Александре Николаевиче. Если вам знакомо такое понятие как честь, то вы не станете притворяться удивлённым.

— Я, прошу прощения, в самом деле ничего не понимаю, господин Серебряков… Я в городе недавно, у меня здесь не так много знакомых — первым из которых, между прочим, Александр Николаевич и является, — и уж совершенно точно я никогда не распространял и не поддерживал никаких слухов. Это с вашей стороны весьма грязное допущение, но, к сожалению, как мы успели выяснить, дуэль между нами невозможна. — Зиновьев сделал оскорблённое лицо. — Продолжать этот разговор считаю для себя унизительным. Всего хорошего, господа, мы уходим. Килька!

Килька нахлобучил ушанку, закрыл чемодан и собрал пюпитр. Всё это вышло у него так споро, будто он целыми днями только и делал, что репетировал. Мы проводили взглядами пару.

— Вадим Игоревич…

— Не надо, Александр Николаевич. Я уже понял, что, как говорят в народе, изрядно лапсердакнулся.

— Вы лапсердакнулись крепко и основательно. Этот человек — подонок, что видно невооружённым взглядом. Вовк рассказал, кто он и что он. И с этим человеком вы решили играть по правилам чести! Вы что — маленький ребёнок? Да вам неимоверно повезло, что он просто не хотел марать себя дуэлью! А так, это ведь излюбленный метод действия подонка: спровоцировать человека, воспитанного в понятиях о чести, на поступки, продиктованные этим понятием, заманить его в ловушку и уничтожить. По правилам чести можно играть только с теми, кто играет с вами по таким же правилам. А вы разыграли королевский гамбит против напёрсточника.

— Но я по-другому не умею!

— Так и не надо тогда! Взвалили на себя всё, что можно и нельзя… Нас там вон какая толпа сидела, что-то да придумали бы.

— Прошу простить…

— Да ладно. Я не в обиде, если честно. Вы же из искренних чувств. Ну и вся эта пурга пролетела не зря, мы кое-что узнали. У Зиновьева есть фамильяр четвёртого ранга, кроме того, он играет в несознанку. Диль, зафиксируй эту информацию для плана. Диль!

Диль, которая, застыв, смотрела на опустевшую тропу, по которой ушли Зиновьев с Килькой, вздрогнула и кивнула.

За ужином Танька сидела, обхватив голову руками.

— Саша, во что мы опять влезли?

— Ну, так, — туманно ответил я.

— Зиновьев — это ведь тебе не Назимов! Он — боевой маг!

— Подумаешь, бывает.

— Что «бывает»⁈ У нас, между прочим, ребёнок скоро будет, а…

— Ух ты, правда⁈ — подскочила Даринка.

Мы вздрогнули. Настал тот сложный период, когда не помнишь, кому говорил, кому не говорил. И неосведомлённые внезапно образуются в самом ближайшем окружении.

Даринка теперь жила у нас куда более плотно, однако на выходные добровольно и сознательно ездила к родителям. Родители нормально обжились и ни на что не жаловались. По крайней мере, до меня эти жалобы не доходили, а Даринка после побывки приезжала уставшей, но довольной.

— Ну… Да, правда, — смущённо сказала Танька.

— А можно потрогать?

— Что потрогать?

— Животик же! Он уже пинается?

Глядя как Танька медленно заливается краской, Даринка расстроилась.

— Тёть Таня, ты ведь не думала, что я верю, будто детей в капусте находят?..

Судя по выражению лица тёти Тани, она именно так и думала.

— Там пока ещё нечему пинаться, — сказал я. — Маленький совсем.

— А как вы тогда догадались, что он есть?

— Ну, знаешь, люди такое чувствуют. Особенно всякого рода мамы.

— Какая нам вообще разница, о чём пишут или не пишут газеты⁈ — всхлипнула вдруг Танька. — У нас же всё хорошо было!

— Да у нас и сейчас всё хорошо. Ну, селяне с факелами дом не штурмуют же.

— Откуда он вообще вывалился, этот Зиновьев…

— Откуда всё вываливается. Из Москвы.

— Вот и ехал бы в свою Москву. Людям жить не мешал.

— Дорогая, мне положительно не нравится твой настрой. Чего ты раскисла? Да мы таких Зиновьевых на завтрак пачками едим.

— Да, конечно. Зиновьевых с фамильярами четвёртого ранга.

— Ну, это уже детали. Разберёмся. Поменьше трагизма, побольше оптимизма. Всё будет хорошо, я ведь тебе обещал.

— Обещал…

— Ну, вот.

— А откуда тебе знать?

— Я всё знаю, работа у меня такая. Всё знать.

В этот момент послышался протяжный и величественный дверной звонок. Я в удивлении посмотрел на часы. Отнюдь не ранний час, кого там могло принести…

Расторопный доктор Снуль пришуршал из недр дома в прихожую и отворил дверь. Некоторое время пообщался с кем-то. Мне послышался женский голос. После этого доктор вошёл в гостиную и торжественно объявил: