— Ого… — Танька, заинтересовавшись, села, спустив ноги с кровати. — Так это заклинание?..

— Да! Это заклинание — ключ ко всему. Это лекарство от так называемого зоопсихоза и возможность мгновенного перемещения в пространстве. Правда, технологию ещё нужно будет придумать, но возможность-то есть! Если оно, конечно, сработает. Ну, завтра мы его протестируем. Господи, тут язык сломаешь. Как это…

Я медленно, по складам прочитал записанное заклинание пару раз. Просто хотелось потренироваться перед завтрашним генеральным испытанием заклинания. Однако магия рассудила иначе.

Мигнул браслет, отдавая энергию. Затем что-то вспыхнуло, послышался визг, и на мою половину кровати, рядом с Татьяной шлёпнулась голая Натали.

Немая сцена длилась секунд пять. Первым, естественно, сориентировался я.

— А, ну всё. Заклинание прекрасно работает. Всем, как говорится, спасибо, все свободны.

Сказанное послужило отмашкой, за которой последовала реакция. Натали резко осознала своё положение и метнулась прочь с кровати. Я глазом не успел моргнуть, а вместо неё передо мной очутилась молодая олениха.

— Александр Николаевич! — жалобно произнесла она. — Татьяна Фёдоровна! Прошу меня простить, я сама ничего не понимаю!

— Это ничего, Натали, — сказала быстро взявшая себя в руки Татьяна. — У Александра Николаевича такое правило: хотя бы раз в полгода он должен устроить так, чтобы в нашем доме очутилась неодетая девушка. Он не знает, почему должен так поступать. Никто не знает. Я склоняюсь к мысли, что всё это какое-то проклятие…

Судя по лицу супруги, она как раз в эту минуту задумалась на тему проклятия, и мысль показалась ей плодотворной.

— Я бегала по лесу. Часто так делаю перед сном. В человеческом облике гулять страшно, поэтому я превращаюсь в лань. И вдруг из тёмного леса я переместилась сюда… Постойте. Александр Николаевич, это — заклинание? Оно работает? Мы были правы⁈

— Да, да и ещё раз да, любезная моя Натали. Осталось разобраться с нюансами. Самый очевидный: почему заклинание призвало вас…

Разбирательство с нюансами мы решили отложить на завтрашний день. Татьяна, как хорошая подруга и радушная хозяйка, предложила голой оленихе остаться ночевать. Натали отказалась, сославшись на какие-то логистические трудности. Мол, от общежития до академии ближе, а в комнате нужно будет обязательно взять какие-то важные конспекты и ты ды. Мы не стали спорить. Я повёл олениху на улицу.

Помощь действительно была нужна, потому как в природе олени не очень часто спускаются по лестницам, и Натали волновалась.

У подножия лестницы стоял доктор и внимательно смотрел, как я физически и психологически помогаю лани спуститься. Доктору, наверное, очень хотелось поставить какой-нибудь диагноз, но он не знал, кому. Мне? Лани? Себе самому? В конечном итоге он не стал ставить вовсе никакого диагноза. Просто спросил, когда мы достигли первого этажа, не может ли быть чем-нибудь полезен. В ответ я тоже, как ни в чём не бывало, посоветовал ему идти спать. В ответ на что доктор тяжело вздохнул и пошёл в сторону столовой, переводить хозяйский чай на свою бессонницу.

Мы вышли на улицу. За калиткой стояли, нежно прощаясь, Акакий и Настя. Увидев меня, они отпрянули друг от друга.

— Доброй ночи, — сказал я и задумался вслух. — Вам, ксати говоря, никогда не казалось странным и даже несправедливым, что называние добрым любого времени суток является приветствием, тогда как пожелание доброй ночи — это категорическое и бесповоротное прощание? По-моему, тут явная лингвистическая недоработка, ущемление и попрание чувств и прав людей, ведущих совиный образ жизни. Надо бы написать письмо Елизавете Касторовне: пусть запретят прощаться словосочетанием «доброй ночи», введут какие-нибудь штрафы, что ли…

— Зачем? — спросил Акакий.

— Зачем? Не знаю, господин Прощелыгин. Как-то слишком уж хорошо мы тут живём, аж противно. Даже идиотских законов почти совсем нет. Порой пропадает чувство реальности. Складывается впечатление, будто и правительство хочет для общества процветания и благоденствия, и общество, во всей своей целостности, готово это правительство поддержать…

— Разве это плохо? — спросила Настя.

— Это очень хорошо, Анастасия Анатольевна. Но — по-доз-ри-тель-но! Впрочем, не обращайте на меня внимания. По ночам я нередко становлюсь философичен и даже софистичен. Возраст. Бегите, милая Натали, скачите домой, напишите какой-нибудь прекрасный рассказ и ложитесь спать. Доброй вам ночи!

— Спокойной ночи, Александр Николаевич. И вам спокойной ночи, Акакий Звездомирович, Анастасия Анатольевна.

Лань ускакала, цокая копытами по мостовой. Через десяток метров из-под копыт метнулась тень с громким мявканьем — господин Сицкий получил первое знамение своего грядущего посрамления.

— Она пришла к вам в гости в виде оленя? — спросил Прощелыгин. — Или нагишом?

— Второе. Впрочем, вы задаёте неудобные вопросы, не достойные аристократа.

— Я так понимаю, Татьяны Фёдоровны дома нет?

— А теперь вы безобразно пользуетесь тем, что я не могу вызвать вас на дуэль…

— Погодите… Заклинание⁈

— До какой же степени мрачна ваша душа, если вы находите самое естественное объяснение увиденному лишь после того, как переберёте самые грязные допущения… Я вами восхищаюсь, господин Прощелыгин.

— Заклинание сработало⁈ Но почему именно с Натали? А как его применить к другим объектам? Она была далеко от вашего дома⁈

— Тс-с-с! Тише, господин Прощелыгин. Спокойствие. Обо всём этом мы подумаем завтра. А сейчас всем нам пора заняться увлекательнейшим делом. А именно — пойти спать.

В один непрекрасный весенний день господин Зиновьев выписался из больницы.

Он вышел за ворота, опираясь на плечо верного Кильки, который даже с наступлением безапелляционного тепла продолжал носить свою вырвиглазную ярко-зелёную ушанку. Ну а почему бы и нет? От температуры окружающей среды фамильяр зависел примерно никак, и если ему нравится тот или иной аксессуар, да к тому же хозяин не против, может ходить хоть зимой в плавках, хоть летом в тулупе.

За воротами Зиновьев остановился. У него закружилась голова.

— Может быть, вас донести, хозяин? — предложил сердобольный Килька.

— Ещё чего не хватало. Позориться перед всем городом!

Килька пожал свободным плечом. Он не понимал, в чём заключается позор. Всякие человеческие предрассудки были ему глубоко чужды, он искренне не понимал, зачем создавать себе такую кучу проблем на ровном месте. Ну трудно тебе идти — пусть тебя донесёт до кареты фамильяр. А что такого-то?..

Выглядел Зиновьев по-прежнему отвратно. Мумию он уже не напоминал, однако всё ещё походил на жертву фашистских издевательств, отпущенную на волю из концлагеря по состоянию здоровья. Глаза, тем не менее, горели всё тем же фанатичным огнём.

Случай Зиновьева был и остался загадкой для медицины. Он ведь не просто потерял все жировые ткани, это бы ещё бог с ним. Его мышцы истощились практически до полного исчезновения, кости сделались хрупкими, внутренние органы… Не будем о грустном.

Обычная медицина в текущем её состоянии тут бы не справилась. Поэтому над Зиновьевым работали маги. Говоря «маги», я, разумеется, имею в виду Леонида, который так и не оставил подработку в больнице. Деньги он полагал не лишними ни в каком случае.

Леонид, кстати говоря, очень по этому поводу переживал и несколько раз уточнял у меня, всё ли нормально между нами, не обижаюсь ли я из-за того, что он лечит моего заклятого врага.

«Вы, Александр Николаевич, поймите, прошу: сие есмь пациент для меня в первую очередь. Мой долг мага-целителя велит мне…»

«Да полно вам оправдываться, — отмахивался я. — Смерть господина Зиновьева в мои планы не входит. Это идейная война, а не та, другая, скучная и бесперспективная. Тут соревнование интеллектов, если угодно».

На этом Леонид успокаивался и временно переставал оправдываться. Шёл в клинику, где продолжал худо-бедно, с применением ММЧ, наращивать Зиновьеву мышцы.