Всё шло хорошо до тех пор, пока они не разговорились. Это неизбежно происходит, если врач проводит над пациентом длительные повторяющиеся процедуры, к тому же оба формально принадлежат к одному и тому же сословию.

Зиновьев выразил некоторый интерес к происходящему с его бренным телом. Леонид в свойственной ему патетической манере беззастенчиво рассказал всё как есть. Что мышцы растут благодаря магии мельчайших частиц, которой он обучился у Александра Николаевича, слава ему во веки вечные.

Услышав это, Зиновьев позеленел и грубо наорал на Леонида, выгнал его вон и стал далее восстанавливаться самостоятельно при помощи больничной диеты и ЛФК, которую в этом мире так, конечно, никто не называл.

Леониду было не очень приятно выслушивать о себе всё сказанное, однако он был реалистом и человеком простым, не обидчивым. Поскольку вызвать Зиновьева к барьеру он не мог, то пожал плечами, как Атлант, снимающий с себя все полномочия, умыл руки, как Понтий Пилат, и покинул палату.

«Камень с души сверзился неимоверный, — похвастался он мне в тот же день. — Теперь, знаете ли, не лечу его и не испытываю по этому поводу никаких угрызений. Надо было ему сразу обо всём рассказать, он бы меня сразу и выгнал. Ну, теперь мы с вами можем снова быть друзьями, Александр Николаевич!»

«Можем», — вздыхал я, не находя сил объяснять Леониду, что друзьями мы быть и не переставали.

Вообще, упадки сил случались со мной частенько. Весна-с. Ну ничего. Будет лето, будет много солнца, и дела пойдут на лад, я уверен. Ещё покуролесим перед пенсией!

Зиновьев же, стоя за воротами больницы, смотрел в будущее другим взглядом. Мрачным и жестоким.

— Мне понадобятся все газеты, — пробормотал Зиновьев. — И все сведения, которые ты только сможешь собрать.

— О чём, хозяин?

— О Соровском, естественно!

— Сделаю. Вы намереваетесь продолжить борьбу?

— А ты полагал, будто я сдамся?

— Нет. Можно помириться, например.

— По… помириться⁈

— Ну да. Пригласить Соровского на ужин. Пусть даже придёт вместе с этой, как её… Диль, что ли.

— Если. Ты. Ещё раз…

— Я понял, хозяин. Перемирия не будет. Война до последней капли крови.

— Его крови!

— Разумеется, его. Я и подумать не смел…

— Тебе лучше не думать вообще никогда. Я не для этого тебя держу.

— Хорошо, хозяин.

— Идём!

— Идём, идём…

Килька покосился на фиолетовую птицу, что сидела на заборе и всё внимательно слушала и смотрела. Разумеется, Килька её заметил ещё до того, как вышел из больницы, но ничего не сказал. Хозяин же не приказывал. А ему что — больше всех надо? Он — фамильяр, простой инструмент, ему, вон, думать запретили, говорят, не за этим держат. Подумаешь, фиолетовая птица. Мало ли, чего природа ещё сочинит…

Когда Зиновьев и Килька погрузились в карету, птица сорвалась с места, пролетела пару десятков метров и исчезла. В моём кабинете она появилась как раз тогда, когда и была нужна. А именно, когда у нас назрели серьёзнейшие вопросы. Только была она при этом уже не птицей, а Дилеммой Эдуардовной.

— Диль! — воскликнул я. — Прирождённая актриса, как раз под реплику. Мы тут уткнулись в затруднение.

— Какое, хозяин?

— Почему заклинание срабатывает только на Натали?

Не то чтобы у нас было много доверенных магов для тестирования… Мы исходили из того, что когда я находился дома, Натали заклинание выдернуло за несколько километров. В кабинете оно также срабатывало безотказно. Однако когда Натали сидела рядом с нами в человеческом облике, заклинание не давало ровным счётом никакого эффекта. В то время как мы доподлинно знали, что прямо сейчас на улице, на специально отведённом участке академического сада, анимаги-второкурсники перекидываются в зверей.

Как они это делают чисто технически? Вопрос хороший. Когда я только поступил в академию, то был ещё молод и глуп и слабо представлял механику обращений, а потому не зацикливался. Но сейчас меня обуяло любопытство, ибо воображение нарисовало в саду толпу ёжащихся от холода голых студентов, стыдливо прикрывающих друг от друга особо значимые в стратегическом плане места.

Не сумев совладать с любознательностью, я перед началом испытаний дошёл до означенного полигона и фактически сразу же глубокомысленно сказал: «А-а-а, ясно». И ушёл.

Студентов там пока не было, был преподаватель, который хмурясь и что-то ворча себе в усы сноровисто устанавливал многочисленные палатки. Такие, узенькие, в которых можно только стоять или сидеть. Из подобных в походах делают туалеты.

Всё гениально — просто. Всё не гениальное — ещё проще.

В кабинете собралась прежняя команда: Боря, Стефания, Натали и Акакий. Все были в замешательстве, кроме, разумеется, Натали — она была в простыне.

— В ваших записях, — сказала Диль, указав пальцем на один из многочисленных листов бумаги, лежащих на столе, — в качестве переменной для состава зелья указана вот эта величина.

— Правильно, — сказал Боря. — Эта переменная — дух Натали и её разум. Мы со Стефанией вместе её вывели.

Диль постучала по листу пальцем.

— Её я и использовала при разработке заклинания. Всё логично.

Стефания охнула. Боря почесал лоб.

— Но я тогда даже не знаю… Получается, надо для каждого выводить свою переменную и составлять своё заклинание?..

Акакий фыркнул.

— Вот что значит работать с недоучившимися студентами! Вы что, не знаете методов обобщения⁈

— Мы, господин Прощелыгин, не «недоучившиеся студенты»! Мы ещё всего-навсего третьекурсники и многого не проходили в силу возраста!

— Хотите сказать, что полностью закончили академический курс?

— Нет…

— Вот я и говорю: недоучившиеся студенты.

— Это ужасно, Акакий, — надулась Стефания. — За что вас только любят ваши студенты?

— За то, что я не льщу им в глаза, госпожа Вознесенская.

— Хватит, — попросил я. — Что-то мы можем сделать?

— Ну, — подошёл к столу Прощелыгин, — при составе зелья обобщить довольно просто: размыкаем контур на графике и переписываем переменную, на её основе составляем пропорцию. Но зелья в большинстве своём воздействуют на того, кто принимает, так что там разночтений быть не может. Отдельная статья — зелья широкого спектра, уже практически амулеты по своей сути — вроде того, что защищает ваш дом от фамильяров. Но там это опять же несложно. Контур заменяется окружностью заданного диаметра, и вместо вектора ставится поле…

— Я так и думал.

Акакий искоса на меня посмотрел. Я не отвёл взгляда.

— Кгхм… Ладно. Я могу обращаться к вашему фамильяру?

— Разумеется. Диль, ответишь Акакию на вопросы?

— Если ты велишь — конечно, отвечу.

— На каком принципе основываются заклинания, которые направлены на конкретного человека?

— Таких заклинаний нет.

— Этого не может быть! Вы хотите сказать, что нельзя заклинанием воздействовать на кого-то конкретно⁈

— Это возможно, однако для концентрации заклинательной силы используется то, что в теории и практике заклинаний именуется «приговором». Есть несколько различных формул, которые включают имя заклинаемого. Для лучшего эффекта рекомендуется также использовать портрет или личную вещь заклинаемого.

— Этого я и опасался… Получается, простым заклинанием не обойтись, тут уже ритуал.

— Всё верно, это будет именно что ритуал. И это заклинание, даже с приговором, не будет работать правильно, его необходимо будет переписать, но я не знаю, чем заменить переменную.

— Единицей, — проскрипел сквозь зубы Акакий.

— Вы… полагаете? — озадачилась Диль.

— Ну разумеется. Если поставить нуль, то вышвырнем из небытия вообще всех, кто там находится, и бросим их к своим ногам. Это будет картина в духе Босха.

— Так получится сделать? — вмешался я.

— Да, — хором откликнулись Диль и Акакий. Акакий добавил: — Пара часов работы. И нам потребуется новый испытуемый. Но у меня сейчас лекция…

— Ладно, время терпит. Однако громоздко всё получается… Ритуал, личная вещь… Но мы ведь учёные, первооткрыватели. Наша задача показать принцип, а напильником пускай потом дорабатывают другие. Верно я говорю?