Однако вот ведь нюанс. Явно обладающий некими важными сведениями о Старцеве Гнедков наотрез отказался с господином Жидким разговаривать. Поэтому…

— Саша, у тебя сегодня какие планы? — спросила Танька, входя в столовую.

— В тюрьму поеду.

Танька села за стол, взяла «Известия» и начала их нервно перелистывать с видом человека, которому надо побыстрее покончить со скучной рутиной.

— В тот острог, куда ход из погреба вёл?

— Нет. В отделение полиции, на Повидловой.

Тут танькино внимание привлекла какая-то заметка, и она зависла на минуту. Отвиснув же, продолжила разговор ровно с того места, на котором остановилась:

— Очень хорошо. Можешь на обратном пути Дариночку забрать?

Дарина продолжала усердно жить на две семьи. И как ни крути, жизнь ей в этом подыгрывала. Если до гимназии она обучалась у Татьяны всему необходимому для поступления в гимназию, то теперь внезапно оказалось, что от нашего дома ей до гимназии раза в три быстрее добираться. Поэтому потихоньку устаканился следующий режим: в воскресенье вечером Дарину привозили к нам, всю неделю она жила у нас, а в пятницу вечером или в субботу утром отбывала к себе.

— Не рановато? — спросил я. — Не в том смысле, что я против, но тебе не кажется, что Дарина на свою семью вообще уже…

И тут я замешкался, подбирая приличное выражение. Изначально при Таньке я речь мало фильтровал, всё же она в курсе моего происхождения, да и лексику из книг прекрасно усвоила. Однако чем дольше я жил в этом мире, тем глубже ассимилировался. Вот и теперь невинное «забила» показалось мне столь инородным для моей теперешней жизни, что буквально язык отказался поворачиваться.

— … рукой махнула, — нашёл я аналог.

В ответ на что Танька молча перевернула «Последние известия» и сунула нужный материал мне под нос.

— «Отец и сын пойманы с поличным при краже, — прочитал я. — Сорокалетний отец и семнадцатилетний сын попались на глаза городовому, когда выносили из вскрытой галантерейной лавки тюки с товарами. Как выяснилось, семейный подряд работал уже не первый месяц после того, как минувшей осенью отец потерял работу. Парочка похищала мелкие товары, после чего подросток сбывал награбленное за малую цену…» Тань, у меня такое чувство, что некоторые люди каждое утро, проснувшись, первым делом думают: «Как бы мне так сделать, чтобы и себе жизнь осложнить, и всем окружающим проблем создать?» Иначе я это даже объяснить не могу.

— Жизнь такова. — Танька полила свой кофе из молочника. — А больше — никакова.

— Не надо атаковать меня моим же оружием, дорогая. Что за бред? Почему он потерял работу?

— Не знаю.

— Почему я об этом не узнал?

— Не знаю.

— Не пей кофе на голодный желудок.

— Он с молоком.

— Да хоть с пьяным ёжиком. Завтрак съешь — потом кофе.

— Фр!

— Сама фр. И книжки достань. Чем больше, тем лучше.

— Фр!!!

Прокуратура располагалась неподалёку от отделения, в котором сконцентрировались сразу три интересующие меня сюжетные линии. Фадей Фадеевич пришёл на место одновременно со мной. Мы выгнали из кабинета какого-то местного начальничка, уселись там. Жидкий, заняв начальственное место, с неудовольствием посмотрел на кадку с фикусом и отодвинул в сторону, в чём не было никакой необходимости, ровным счётом ничему фикус не мешал.

— Значит, Александр Николаевич, вы утверждаете, что я должен отпустить вообще всех задержанных, арестованных и даже уже осужденных на свободу. Объясните, пожалуйста, свою позицию, иначе я буду просто вынужден переквалифицировать вас из санитара клиники для душевнобольных в её пациента.

— Перспектива заманчива, Фадей Фадеевич. Этак пожить на полном гособеспечении, ничего не решая, ничего не делая… Но — увы, на моих хрупких плечах слишком большая ответственность, чтобы можно было её безнаказанно свалить. Раз уже пробовал, в отпуск ушёл. Полная ерунда нарисовалась. Однако вопрос ваш справедлив, и любопытство ваше удовлетворю охотно. Дело в том, что я придерживаюсь в переговорах определённой стратегии: сначала запросить невозможный максимум, а потом постепенно снизить уровень притязаний и, быть может, получить больше, нежели сумел бы достичь, начиная снизу. Раз уж исходный запрос вы полагаете сумасшедшим, давайте ограничимся только задержанными и арестованными. Осужденные пусть отбывают.

— Александр Николаевич, вы пребываете в опасном заблуждении, что все люди вокруг вас обладают столь же неограниченным запасом свободного времени и с таким же энтузиазмом, как вы, готовы тратить его на вас. Это не так. Я считаю себя вашим другом, но у дружбы есть разумные границы. Переходите к делу.

— Перехожу. В настоящий момент в этом самом отделении под стражей содержатся четверо интересующих меня людей.

— Было же двое. Они успели размножиться?

— Мне нравится ваше чувство юмора, но — увы, столь интересных поворотов сюжета у нас не будет. Лот номер один — книжный плагиатор.

— Объясните, зачем.

— С этим мне просто поговорить. Ну, Фадей Фадеевич, если закрыть глаза на противозаконный аспект дела, то разве человек, с нуля поднявший такую схему, не вызывает уважения? Разве не сможем мы найти возможности перенаправить его энергию в мирное русло?

— Всё может быть, однако он арестован, в Москве знают, всё официально. Осталась рутина — всё оформить и передать в суд. Там, возможно, я сумею походатайствовать о смягчении наказания. Но, опять же, в разумных пределах. Ему очень повезёт, если он получит лет пять каторжных работ.

— Это как забивать гвозди микроскопом.

— Микрочем?

— Прибор такой, мельчайшие частицы разглядывать.

— Зачем же тогда им гвозди забивать?

— Вот и именно что нелепость. Государство может от Черёмухова огромные прибыли получать, а вместо этого он будет пять лет валить лес в тайге. Какой в этом смысл?

— Идите в политику, Александр Николаевич. Проводите реформы.

— М-м-м, нет, благодарю за предложение. Впрочем, я могу послать в политику Диль, наверное, у неё получится протащить какую-нибудь реформу.

— Господи, я как будто разговариваю с ребёнком… Но взрослым. Жуткое ощущение. Нет и нет. Этот типсус у меня не выйдет. Порода скользкая, потом попробуй поймай.

— Ладно, следующий лот — господин Гнедков.

— Здесь готов пойти навстречу.

— Действительно?

— Действительно… В законе есть мутная оговорка насчёт срока давности. Нельзя трактовать однозначно, однако если вы наймёте хорошего юриста — а вы, я уверен, наймёте — он выкружит дело в пользу Гнедкова. Здесь я согласен не упираться. Забирайте сего господина, но обо всём, что он вам расскажет, настоятельно прошу меня уведомить.

— Это само собой, даже не обсуждается. Сегодня можно забрать?

— Хоть сию минуту, документы у меня с собой.

Жук, блин. Так бы он и пошёл навстречу, если бы Гнедков давать показания не отказался. Просто видит, что иными путями у него информацию не выудить.

— Ну а другие-то двое откуда?

— Помните ту семью, благодаря которой мы с вами познакомились? Возможно, та женщина с девочкой, которые сидели в коридоре, вам что-то напомнили?

Жидкий нахмурился. Вышел из-за стола, выглянул за дверь, завис на несколько секунд и вернулся.

— Помню. Девочка — маг, инициированный единорогом, согласно показаниям свидетелей. Что они здесь делают?

Я показал Жидкому заметку в «Последних известиях». Тот, пробежав текст взглядом, как-то совсем уж нехорошо усмехнулся.

— Видите ли, Александр Николаевич, здесь и сейчас вы можете осознать, что я не такое уж воплощённое зло, каким могу казаться. Как правило, если я в кого-то вцепляюсь, будто служебный пёс, делаю это не напрасно. Я, заметьте, не задаю вопросов о той ситуации, хотя с ней всё ох как не очевидно было. Вы тогда со мной сражались. Вы защищали эту семейку. Вы были хорошим, правильным, на белом коне спасителем. Однако творя лишь добро направо и налево, всеобщего благоденствия не достигнуть. Если человеку суждено отправиться в каторгу — он там будет. Он просто не найдёт иного пути в жизни. Люди не ценят уроков, которые не прошли от и до. Люди не делают выводов из опасностей, которых чудом сумели избежать. И если даже насчёт Черёмухова я могу в чём-то с вами согласиться, пусть даже во всём, по-человечески; то насчёт этой пары — прошу прощения. Нет. Они крали и сбывали краденное. И, в отличие от господина Черёмухова, не обладают никакими ярко выраженными талантами. Так что для них валить лес — самое подходящее занятие и самая большая польза, которую они только могут принести государству. На этом разговор полагаю законченным, никаких иных доводов я не приму. Забирайте Гнедкова, если хотите.