— Устрою.

— Но имейте в виду, что если означенный господин снова что-то слапсердачит, на вашей репутации это скажется прескверным образом.

— Угу.

— Всё это не гарантия, но суд во внимание примет. Теперь что касается мальчишки…

— Да, парень меня больше всего заботит.

— Поскольку он несовершеннолетний и попался впервые, реального срока ему не дадут. Но на учёт поставят.

— Это само собой.

— Трудность вот в чём заключается. Господа сии проживали на квартире, которую им государство выделило. Как потерпевшие… И всё такое прочее. Но после такого вот экспромта уже поднят вопрос о выселении. Что будет означать пренеприятные последствия. Скорее всего, прямо из зала суда подросток отправится в детский дом, придут и за девочкой. Ну а взрослые (при условии, что Кузьма не сядет сразу), если не найдут возможности где-то поселиться, очень скоро сядут за бродяжничество. Впрочем, во время бродячей жизни они себе и ещё статей насобирают.

— Да что ж такое… Обложили со всех сторон.

— Но вы совершенно верно сделали, Александр Николаевич, что явились с этим ко мне. По чудесному стечению обстоятельств ко мне на стол буквально на днях легла бумажечка о присвоении некоей Дарине Кузьминичне Догадкиной ненаследуемого дворянства. Что сие означает, объясняю. Девочка ваша есмь аристократка, причём, уже почти месяц как. Аристократического рода Догадкиных быть не может, однако у неё есть все основания в перспективе выйти замуж за аристократа, и это не станет мезальянсом. Совокупно со званием юная госпожа Догадкина получила и символический клочок земли, на котором можно, впрочем, построить домик и даже, при большом желании, жить, занимаясь хозяйством. Поскольку девочка несовершеннолетняя, этим её имуществом распоряжаются родители.

— И они могут там отстроиться и жить? И никаких детдомов?

— Никаких детдомов, однако до суда нужно справить целый ворох бумаг. Не говоря о том, что построить какое-никакое жильё. А поскольку суд через неделю…

— Клочок этот где находится?

— Недалеко от вашей Бирюльки, место я вам укажу на карте и бумагу предоставлю.

— Насколько капитальной должна быть постройка?

— Я вас умоляю, Александр Николаевич. По закону — хотя бы поставить кривой сарай с каменной печью, да вырыть колодец. Что зимой…

— Будет всё через неделю.

— Через пять дней надо, Александр Николаевич. Через неделю суд, а им уже необходимо заключение показать будет.

— Ну, значит, будет через пять. Спасибо вам за консультацию, Яков Онлифансович.

— Олифантьевич я…

— Прошу прощения, путаюсь…

И тут рядом со столом возникла Диль. Она молча протянула мне императорскую гербовую бумагу. Резким почерком было написано следующее:

«С ведома и согласия Его Императорского Величества Димитрия Иоанновича Рюрикова, я, его уполномоченный фамильяр, Елизавета Касторовна, повелеваю не чинить никаких препятствий подателю сего документа и удовлетворить прошение о предоставлении г-ну Гнедкову К. Е. права на осуществление магического действия в запрашиваемом объёме. В случае успешной поимки г-на Старцева рассмотреть вопрос о присвоении г-ну Гнедкову награды и объявлении благодарности. Документ сей разового действия, у предъявителя изъять и определить в архив».

Документ венчали две подписи. Первая — Елизаветы Касторовны, а вторая, внизу, принадлежала Его Величеству.

— Возьмите, — протянул я бумагу Серебрякову. — Полагаю, пока будете ждать подписанного разрешения, вам ещё и туфли почистят.

Как ни странно, пока улаживались все эти дела со Старцевыми и Догадкиными, жизнь не встала на паузу. Она продолжалась. Росла во все стороны, развивалась и ветвилась, не позволяя себе и наполняющим её существам сильно заскучать. В параллель с казалось бы основным действием в подвале академии продолжали влачить своё загадочное существование пятеро оживленцев.

— Вот, держи, Михей, всё как ты просил.

— Это спасибо. — Гомункул сунул бутылку за пазуху. — Это мы потребим.

— Не в рабочие часы только!

— Обижаешь, учитель. Мы дело знаем.

Мы с бывшим мертвецом сидели на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, и грустили каждый о своём. Я о том, сколь сложной стала жизнь, а он… А чёрт его знает. Наверное, лучше не вдаваться в такие нюансы.

— Вам вообще в подвале — как? Не грустно?

— Не. Подвал большой. Вот только испытываем некоторый недостаток печатного слова.

— Это вообще не вопрос. Вот, держи, — достал я из кармана прочитанный уже выпуск «Лезвия слова».

— За то спасибо отдельное. — Михей присовокупил газету к бутылке. — Хороший ты мужик. Не то что другие… На кривой козе не подъедешь.

— Аристократы, юные к тому же. Им за водкой и газетами бегать не по статусу.

— Так ты ж сам аристократ. А другой совсем.

— Ну, я… Я — да.

Ответ мой был туманным и допускал многоразличные толкования. Впрочем, Михею, говорившему и думавшему на том великом и могучем русском языке, являющем собою нечто среднее между словом и мыслью, увековеченном графом Толстым в образе Платона Каратаева, этого хватило. Он меня по-настоящему понимал, на каком-то глубинном, общечеловеческом уровне. Поэтому когда Михей предложил спуститься с ним в подвал — я отказался. Всё закончится тем, что меня заберут в вытрезвитель, когда я буду идти за третьей.

— Ты смотри. Я тебе говорю: почётный гость, всегда рады.

— Ну, ежели вдруг как только — так я сей же момент.

— Вот, дельно, дельно.

Михей вздохнул.

— Чего ты? — толкнул я его плечом.

— Веснеет…

— Да февраль ещё не наступил.

— Один пёс веснеет. Природа пробуждается. Своего требует.

— Ну… У вас же там женщины есть…

— Совсем, что ли? — Михей даже отодвинулся. — Мы ж родня!

Пришлось задать несколько уточняющих вопросов, чтобы понять: пятерым мертвецам некроманты в сомнительных целях перетасовали внутренние органы. В результате чего они стали полагать себя кровными родственниками. Определённая логика тут, конечно, была. Спорить я поостерёгся.

— Ну, Михей, тут уж извиняй.

— Да я понимаю.

— С вами вообще всё очень странно вышло.

— И то понимаю.

— Ну и давай уж откровенно: вечно вы в этом подвале отсиживаться не сможете.

— Нам и такая мысль в головы приходила.

— Но я б на вашем месте не беспокоился сильно. Да, конечно, жизнь лабораторной крысы не сахар. Но мы же не в Средневековье живём. В любом случае как-нибудь устроитесь.

Я безбожнейше кривил душой, так как понимал: если кто-то большой и сильный мертвецов отсюда заберёт, то потом мы не узнаем, что с ними случилось. По уму, надо бы добавить мертвецам медийности, чтобы о них знали и переживали решительно все.

И тут на ловца решительно выбежал весьма самоуверенный зверь: началось всё с «Последних известий», журналист которых, невесть на что надеясь, поймал Фёдора Игнатьевича и запросил у него дозволения взять у подвальных жителей интервью.

Фёдор Игнатьевич с мертвецами никак не контактировал и сделал то, что и должен был сделать эффективный руководитель: спустил задачу тому человеку, в чьей ведомости находится объект. То есть, мне.

Я всесторонне изучил вопрос и не сумел себе объяснить, зачем продавать материал левым людям, когда есть свои, прикормленные. У которых я смогу, к тому же, контролировать процесс от и до, при желании. И поехал к Кеше.

— Интервью с мертвецами? — спросил тот, сидя у себя в кабинете, как всегда, в полнейшем угаре, с всклокоченными волосами и красными глазами, что выгодно отличало его от холёных и ухоженных сотрудников «Последних известий». — Эксклюзив? Утереть нос «Известиям»? Хм… А в чём подвох?

— Денег надо будет заплатить.

— Вам? Охотно!

— Мне не надо…

— Академии? Понимаю, всё оформим официально…

— Да и академия уж как-нибудь переживёт. Гомункулам. У них есть определённые желания, некоторые потребности. Так что, я считаю, будет справедливо, если деньги получат они.