— Если хотите, можете приехать ко мне в гости, пожить, — продолжал удивлять Аляльев.

— А если не хочу?

— Если не хотите — можете, конечно, не приезжать.

— Ну, я тогда не приеду. Дома, понимаете, Татьяна…

— Как она?

— Хорошо. Основательно втянулась в преподавание. Знаете, такая в ней решительность появилась, уверенность. Нет, раньше это всё тоже было, но теперь у неё взгляд такой — как у дрессировщицы, которая входит в клетку со львами и точно знает, что те будут слушаться.

— Когда вы так о ней говорите, Александр Николаевич, у меня сердце обливается кровью. Ведь не забыли же вы ещё того периода, когда вас коснулось дыхание первой любви, когда вы не могли друг без друга…

— Так, Кирилл Тимофеевич, ну, хватит. Объясните мне, что происходит, почему мне нельзя компоту, и при чём здесь моя жена⁈

— Что ж, вы правы, карты на стол. Мне всё известно, Александр Николаевич.

— Я за вас невероятно рад и надеюсь, что вы со мной поделитесь, потому как лично мне не известно ровным счётом ничего.

— О том, что у вас проблемы со спиртным, и что вы поколачиваете Татьяну, говорят уже решительно все. Вы можете, конечно, кинуться на меня, вызвать… Но поймите, ведь я уже сказал, что я — друг ваш! И я бы так хотел, чтобы вы ещё наладили свою жизнь! Я стольких молодых людей видел, сошедших в эту бездну…

Я смотрел на Аляльева и молчал. Молчал и Аляльев, не зная, как продолжить разговор.

— Диль, — позвал я.

— Да, хозяин?

— Когдя я в последний раз пил что-то спиртное?

— Месяц назад, тебе Порфирий Петрович наливал. Ты пригубил, а остальное незаметно в горшок с фикусом вылил. Потом ещё ночью приказал мне вернуться и натолкать активированного угля в тот самый горшок, чтобы фикусу не было грустно.

— Спасибо, Диль. А когда я в последний раз бил Татьяну?

— Третьего дня, вечером, когда она тайком в гардеробной нафталина зачерпнула и нюхала. Хлопнул её по макушке и велел прекратить чудить, потому как нафталин это яд, и ребёнок может из-за него испортиться.

Что правда то правда: гормональная перестройка организма порой заставляла Татьяну хотеть очень странного. Приходилось одним глазом присматривать, потому как временами складывалось впечатление, что головной мозг у неё в такие моменты отключается полностью.

— Спасибо, Диль. Про ребёнка мы, вообще-то, почти никому не рассказывали.

— Не за что, хозяин. Я ещё нужна?

— Ступай себе с богом.

Услышав о ребёнке, Аляльев буквально заплакал. Я и сам был готов зарыдать. Но тут, к счастью, во всём блеске своего неизменного великолепия появился Серебряков.

— Добрый день, господа! Рад видеть, рад приветствовать. Кофе! В конце концов, имею право. Господа, что-то случилось? Отчего вы плачете, Кирилл Тимофеевич?

— Но вы-то! — воскликнул Аляльев. — Вы! Называете себя лучшим другом Александра Николаевича, а сами!

— О чём речь?

— На меня не смотрите, Вадим Игоревич, я сам ничего не понимаю. Не дают компоту…

— Как вы посмели отказать Александру Николаевичу в компоте⁈

— Вы могли бы заметить, что ваш друг спивается и разрушает свою семью, до недавних пор считавшуюся едва ли не образцовой!

Серебряков, который успел было сесть, медленно встал и навис над Аляльевым.

— Не знаю, — сказал он, — откуда взялась эта байка, но вчера и сегодня я выбил зубы двоим, осмелившимся высказаться в подобном духе. Что же до вас, господин Аляльев, то ваше происхождение позволяет мне не унижаться до подобных действий, а вызвать вас на дуэль моментально.

— Вадим Игоревич, не надо дуэлей, давайте разберёмся, — поторопился вмешаться я, видя, что и Аляльев как-то нехорошо побледнел лицом и ожесточился. — Кирилл Тимофеевич, сделайте одолжение, объясните нам, откуда есть пошла сия информация!

— Да вы что же, газет не читаете, господа?

— Нет, — хором ответили мы с Серебряковым.

Каюсь, но я в своей закукленности дошёл до того, что меня начало тяготить «Лезвие слова». Хотя я сам и был его идейным вдохновителем, а вернее — именно поэтому. По умолчанию понималось, что уж я-то эту газету должен читать, а я… Я устал. Газеты копились в специальной корзинке в гостиной, я временами бросал в ту сторону взгляд и содрогался, обещая себе, что однажды их все прочту. И надеялся, что однажды не увижу в корзинке газет. Начну выяснять, где они, и узнаю, что доктор Снуль использовал их для растопки камина. Сразу все. Ох и возмущусь я тогда, ох и наору на доктора! Потом прощу, конечно.

— Молодой человек! — позвал Аляльев официанта. — «Последние известия», прошу вас. Принесите штук десять последних выпусков. Сколько есть, сколько найдёте.

Через пять минут мы с Серебряковым шелестели страницами, не скрывая недоумения. Я поначалу просто листал, глядя на одни лишь заголовки. Потом стал бегло сканировать колонки текста.

— Кирилл Тимофеевич, вы с ума сошли? Здесь нет ни слова про Александра Николаевича! — первым не выдержал Серебряков.

— Заметили?

— Как можно было не заметить!

— Уже больше месяца — ни слова про Александра Николаевича. Зато в каждом номере — Зиновьев, Зиновьев, Зиновьев.

Это правда, Зиновьев мелькал. Он, как я успел догадаться, из Белодолска не уехал, а, напротив, начал тут обживаться. Вот он спонсирует четвёртый мост через Ионэси; вот начинает строительство приюта для бездомных; вот пришёл в бордель, выкупил всех проституток, купил им барак и определил на курсы кройки и шитья за свой счёт. В общем, развлекался как-то странно, но вроде бы не вредил.

— И что? — пожал я плечами. — При чём тут мой компот?

— Да при чём тут ваш компот! — разозлился вдруг Аляльев. — Вадим Игоревич! Неужели вы не можете читать между строк?

Мы с Серебряковым вновь одновременно погрузили взгляды в газеты. Между строк зияли серенькие пустоты. В них не было ничего.

— А, — сказал Серебряков. — Кажется, я понял, к чему вы клоните. Здесь совершенно не пишут про Александра Николаевича, а вместо него превозносят Зиновьева.

— И ладно бы только это! — подхватил Аляльев. — Но ведь и «Лезвие слова» не лучше!

— Тоже пишут про Зиновьева? — предположил я.

— Не пишут ни про Зиновьева, ни про вас!.. Но, позвольте, если вы ничего этого не знаете, то что же заставляет вас пить и…

— Кирилл Тимофеевич, давайте немножко проясним. Вы начитались газет, в которых нет ни слова про меня, и решили, что я тоже их начитался, расстроился, запил и начал бить жену?

— Это не я решил, это, если угодно… Все говорят. Мне было преподнесено как неоспоримый факт.

— Кем? — хором спросили мы с Серебряковым.

— Это, право же… Если уж быть совершенно честным, то… Кгхм… Ну, одним словом, мне сказала жена.

Серебряков схватился за голову и застонал. Я только закатил глаза. Аляльев же покраснел, как мальчишка, который пригласил девочку на свидание в зоопарк, а там обезьяны в клетке устроили извращённую оргию с использованием бананов.

— А ведь если разобраться, — пробормотал вдруг Серебряков, вновь склонившись над газетами, — если подумать, то… То ведь и вправду — скверно!

— Пью? — спросил я. — Пью и бью?..

— Дело не в этом. Дело в политике, которую проводят «Последние известия». То, что они делают, это совершенно точно выпад в вашу, Александр Николаевич, сторону! Вы почитайте, что они тут пишут! «Господин Зиновьев — настоящая гордость нашего города» — каково, а? Или, вот: «Наконец-то в Белодолске появился аристократ, действительно озабоченный судьбами простых людей». Это же бог знает, что такое!

— Да что вам дался этот озабоченный аристократ! — рассердился я. — Официант! Компоту мне, пожалуйста, принесите!

— Нет, Александр Николаевич, это просто так на самотёк пускать нельзя. Вам фактически перчатку бросили в лицо!

— Вадим Игоревич, не драматизируйте. Ну творит человек добро — и пускай бы с ним…

— Дело не в Зиновьеве! Дело в газете. Она создаёт о вас прискорбное впечатление.

— Да она обо мне слова не говорит!