— Уверены?

— Конечно.

— Ну, так-то он не буйный…

Я вошёл, санитар закрыл за мной дверь. Неприятненькое ощущение, конечно.

После всех приключений, пережитых с Прощелыгиным, я таки изменил своё к нему отношение и стал временами навещать. Больше-то некому было. Друзей нет, из родни — одна злобная сестра, которая в город не ездит, да и плевать ей на брата, по большому-то счёту. Грустно, когда человек остаётся один. Особенно если действительно человек.

— Зачем вы пришли? — вяло спросил Акакий, глядя мимо меня в замызганное оконное стекло.

— Ну, так. Проведать. — Я сел на единственный имеющийся в палате стул.

Акакий тяжело вздохнул.

— Не делайте так больше, — попросил я. — Мороз по коже ведь. Неужели всё так плохо? Вы хотя бы осуществляете попытки лечиться?

— Лечиться от чего?

— Не знаю. А какой у вас диагноз?

— Психоз, мегаломания.

— Ну, вот, от этого.

— Как будто бы меня кто-то лечит. Раз в два-три дня заходит доктор, головой покачает и скажет: «Ну-ну, хорошо». Таблетками пичкают.

— Ну, таблетки пейте.

— Александр Николаевич, бросьте вы эту ерунду. Вы прекрасно знаете, что я тут из-за той истории с Назимовым. Если меня быстренько признают здоровым и выпустят, я отправлюсь в тюрьму. Я тут на годы.

— Господин Прощелыгин, не надо думать о плохом, от этого разум мрачнеет. Концентрируйтесь на положительных моментах.

— Покажите мне хоть один.

— Ну, вот, я пришёл.

Мне достался взгляд, тяжёлый, как столб воздуха, давящий с силой двести четырнадцать кило. И ещё один вздох.

— Я поговорил с Фёдором Игнатьевичем. Вы можете закончить обучение после того, как выйдете отсюда, и на кафедре зельеварения для вас точно найдётся место.

— Смешно…

— Вовсе ничего смешного. Вы, как и все, почему-то легко забываете, что помимо психоза и мегаломании, обладаете огромным талантом к зельям. Такой талант было бы обидно упускать.

— Ясно. Вы предполагаете использовать меня для того, чтобы получить больше денег…

— Мне известно, Акакий, как вы презираете деньги. Но что поделать: в таком уж мире мы с вами живём. Всё так или иначе вертится вокруг денег. Да и вам они не помешают, как только вы покинете гостеприимные стены сии.

— Я их никогда не покину, Александр Николаевич. И перестаньте сюда приходить. Это так же нелепо, как навещать могилу в надежде, что лежащий там человек однажды встанет.

— Миллионы людей этим занимается, вовсе, правда, не надеясь, что встанет…

— Миллионы глупцов. Вам дана жизнь. Для вас светит солнце. Так резвитесь в его лучах, как…

— Во-о-от! Узнаю старину Прощелыгина! Больше задора, таким вы нам полюбились, таким вы нам и нужны. Сконцентрируйтесь на выздоровлении. Я вам, вот, принёс…

Акакий с ненавистью посмотрел на авоську с апельсинами. Наверное, апельсины ассоциировались у него с солнцем, в лучах которого он не желал резвиться по причине презрения. Я же понятия не имел, зачем обязательно нужно приносить именно апельсины. Просто приносил, и всё тут. Будем считать это ритуалом.

— А это что? — подцепил Акакий пальцем корешок лежащей сверху книги.

— Это акт моего доверия к вам, этакий символический жест. Книга, которую нельзя читать никому. Она под запретом. Татьяне не понравилось, на её вкус слишком наивно, неправдоподобно, да и тема любви раскрывается весьма слабо, но мне почему-то показалось, что вам придётся по сердцу.

— Я презираю художественную литературу.

— Ну так прочитайте, чтобы доказать, что ваше презрение обосновано. Повторюсь: никто не должен знать, иначе у меня будут неприятности. Сумеете спрятать?

— Сумею, — вздохнул Прощелыгин в третий раз, и тут уж я не выдержал — попрощался. Невозможно находиться в одном помещении с человеком, который столь безутешно вздыхает.

С точки зрения населения Белодолска, над моей головой сгущались тёмные тучи. Земля уходила у меня из-под ног. Я терял сон и аппетит, злоупотреблял спиртным, жестоко бил жену, после чего, рыдая, полночи молился, стоя на коленях перед образами, подобно отцу нашего великого императора, да продлятся вечность его дни на троне.

Обо всём этом я с удивлением узнал от Татьяны. Она однажды вернулась домой из гимназии в глубокой задумчивости и сказала:

— Саша, помнишь ту учительницу, которая заваливала двойками Дарину, а потом стала добрая?

— Смутно, — солгал я.

Я хорошо запомнил женщину с лицом Ганнибала Лектера, которой мы показывали «призрак» Даринки, но Таньке про это было знать ни к чему.

— Она сегодня со мной была невероятно добра, обходительна, и, что самое ужасное, разговорчива.

— Почитать не удалось?

— Не удалось. Зато выяснилось, что мне все чрезвычайно сочувствуют.

—?

— Почему-то все думают, что ты меня бьёшь.

— А я бью?

— Саша!

— Ну что? Вдруг у меня провалы в памяти. Я же не помню…

— Нет у тебя никаких провалов.

— Главное господину Жидкому так не скажи. А то последнее смягчающее обстоятельство исчезнет…

— Что-то странное происходит, Саша, я ничего не понимаю, и…

— Ладно, ладно, понял: тихий вечер в библиотеке.

— Я тебя так люблю, ты меня так понимаешь!

— Но сначала ужин!

— Фр!

— Я тебя так люблю, ты так смешно фыркаешь.

— Фр!!!

Следующий звоночек прозвенел, когда я выбрался в клуб, почувствовав, что закисаю меж работой и домом совершенно. Там я сразу же напоролся на сочувствующий взгляд Аляльева старшего.

— Как вы, Александр Николаевич?

— В целом, прекрасно, Кирилл Тимофеевич. Но, знаете, есть какое-то ощущение закукливания. Куколка прекрасна в том плане, что из неё однажды вылупится бабочка, а из меня уже вряд ли что-то вылупится, вот я и решил немного проветриться, что ли.

Сел в кресло. Сам Аляльев сидел на диванчике. Нарисовался официант с предложением напитков.

— Мне… — начал было я.

— Господину Соровскому чаю. Зелёного, — быстро среагировал Аляльев. — И мне, знаете, тоже. И ещё принесите какую-нибудь вафельку.

Записав в блокнот заказ, официант умотал, а я удивлённо посмотрел на Аляльева.

— Послушайте, что же это…

— Так будет лучше, Александр Николаевич!

— Но я хотел…

— Я знаю, чего вы хотели. Не надо.

— Что, невкусный компот сегодня?

— Понимаю ваше желание отшутиться, выйдя из неудобной ситуации. Но и вы поймите: я ваш друг.

Я ошалело поискал в чертогах своего разума каких-нибудь нейронных связей, которые сумели бы помочь в такой ситуации, и жалобно предположил:

— Несвежий, может быть?..

— Эх, Александр Николаевич… С алкоголем та беда, что он сознание меняет. Переходишь черту — а сам того не замечаешь. Смещаешь эту черту всё дальше и дальше. И вовсе не делаешь никаких выводов о том, что все твои беды именно из-за алкоголя.

— Действительно?

— Натуральнейшим образом да!

— Хм… Ну, мы уже боролись с некоторыми веществами и не без успеха… Нет, не возьму греха на душу. В конце-то концов, есть люди, философия, мировоззрение и образ жизни которых находятся в прямой зависимости… Я искреннейшим образом полагаю, что взрослый человек имеет право сам решать, что именно из дозволенных законом продуктов вводить в организм.

Тут я буквально похолодел от той жалости, которой переполнился взгляд Аляльева. Незаметно ощупал печень, но ровным счётом ничего не нашёл подозрительного. Сделал мысленно заметочку собрать нашу команду мечты и провести себе полную диспансеризацию при помощи коронной тройки: ММЧ+ментальная магия+иллюзионная магия.

Принесли чай. Я глотнул и остался недовольным. Душа хотела компота.

— А можно… — робко воззвал я к официанту.

— Нет, Александр Николаевич! — возопил Аляльев.

— Ладно, ладно…

Я решительно ничего не понимал, выводы делать остерегался, а потому решил побыстрее разделаться с чаем, аккуратно свинтить и забежать в какой-нибудь кабак, где подают компот. Таньку просил три дня сварить. Три! Не сварила. То забыла, то не успела. Надо было, конечно, кухарку попросить, но мы с нею как-то не пересекались эти дни, а когда пересекались, я забывал. А в клубе — вон чего творится.