— Это которая обсерватория?

— Да-да, она самая!

— Ну ла-а-адно, — смирилась Дарина с неизбежным.

— А если серьёзно, Саша, куда ты опять едешь в выходные?

Выходные… Как будто бы есть у меня такое в рабочем графике! В выходные у меня вечно самая страда. Страдаю вот… Первым делом я заехал к Кеше. Там как всегда меня встретил весёлый аврал, в котором и рождалась белодолская культура.

— Ответственный за ребусы с концами ушёл, — сказал мрачный Кеша. — Сказал, мол, хочет расти над собой, а у нас его зажимают. Ушёл, сволочь такая, в «Последние известия», а ему там буквально с порога дают авторскую колонку: «Архитектурный облик Белодолска». Каково, а⁈ Главное: хоть бы словом намекнул, что ему расти надо, что в архитектуре разбирается! Нет! Пил — и только. И сроки срывал.

— Ну так бывает, — сказал я, усевшись на стул для посетителей. — Иногда человеку просто надо уйти. Сам не понимает, почему. Надо.

— А нам что делать прикажете⁈ У нас в промежутках между сенсациями множество народа газету покупали только потому, что в ней кроссворды интересные.

— Это, кстати, плохо. Ты же, Кеша, изначально хотел культурную газету делать. Ну и зачем тебе эти кроссворды?

— Так ведь покупатели, подписчики!

— Кеша… Если идти на поводу у покупателей и подписчиков, этак ты скоро к кромешной порнографии скатишься, и они же тебя и заплюют. Надо свою линию проводить и жёстко. Ушёл ребусник — вот, знак тебе свыше. Моё мнение такое: хочешь ребусы — издавай газету с ребусами, а «Лезвие слова» — это про другое.

— Как у вас просто всё…

— Ни разу не просто. Это очень сложно, наоборот.

— В любом случае, материала теперь не хватает. Выдумываем новую рубрику. И занятость у всех…

— Очень хорошо, что вы все такие занятые. Есть такая великая мудрость: хочешь, чтобы что-то было сделано — поручи это человеку, который завален работой.

— А что у вас такое, Александр Николаевич?

— Да предлагаю тебе немного расширить свою деятельность. Начать выпускать литературный журнал.

— Александр Николаевич, да вы с ума сошли!

— А что? С Серебряковыми я по финансовой части сам поговорю. Помещения новые арендуешь, людей наберёшь, ответственных назначишь…

— Да где же людей-то взять⁈

— Уж за это не беспокойся. Вокруг меня как-то постоянно правильные люди образуются. Будто сами собой.

— А материал?

— Есть у меня один романчик… С точки зрения абсолютно независимого эксперта — очень, очень даже ничего такой. Для начала вполне хватит, с продолжением в нескольких выпусках. Это ведь не газета, это — журнал, Кеша. Он раз в месяц или, там, в квартал выходит.

Кеша несколько минут в глубоких раздумьях метался по кабинету и вдруг заплакал.

— Что такое? — встревожился я.

— Александр Николаевич! Я же вам так гнусно пакостил, так жизнь отравлял, а вы… Вы мне… Ещё и журнал!

— Только не мните меня святым, умоляю. Всё, что я делаю — делаю исключительно в своих гнусных интересах.

— Вы наговариваете, Александр Николаевич!

— Ну, то уж как хотите, однако льщу себя надеждой, что мне лучше знать. С вашей стороны согласие, я так понимаю, есть?

В который уже раз я поймал себя на мысли, что и сам толком не понимаю, когда обращаюсь к Кеше на вы, а когда на ты. Человек такой. Специфический.

— Есть, — твёрдо сказал Кеша, вытер рукавом слёзы и протянул мне ладонь.

Сразу после Кеши я отправился по указанному господином Сицким адресу заниматься разработкой новейшего метода перемещений из пункта А в пункт Б. Поскольку теоретический маг из меня был весьма посредственный, я не понимал, зачем там нужен, и почему эталонный интроверт Сицкий не может сам чего-нибудь изобрести. Но всё равно шёл, ведомый в равных пропорциях любопытством и желанием как-то помочь полезному начинанию. В конце-то концов, мне Елизавета Касторовна завещала жить праведной и общественно-полезной жизнью! Ну, вот я и…

Извозчик, не иначе как используя малоизвестную извозчичью магию, вывез меня фактически за город, углубился в частный сектор, проехал его и вскоре остановился.

— Прибыли, барин!

Я опасливо выглянул из окошка. Посреди чистого поля стоял одинокий дом. Прямо сказочный теремок, ещё и раскрашенный так, будто к этому привлекли детей: каждое брёвнышко в свой цвет.

— Это нормально? — спросил я.

— Ась? — спросил извозчик.

— Ясно… А выбираться отсюда мне как потом?

Конюшня в глаза не бросалась. Теремок стоял один, как белый хрен в конопляном поле.

— Не знаю, барин…

— Давай так. Я тебе сейчас оплачиваю поездку и половину этой суммы сверху, а ты сюда приедешь через четыре часа и меня заберёшь. Заплачу ещё, не обижу. Как сделка?

Сделка извозчику понравилась, и он радостный ускакал обратно в город. Я же, постояв немного и посмотрев ему вслед, а также на молчащие трубы загородных домов (судя по всему, тут были дачи аристократов, отдыхать на которых пока что был не сезон), вздохнул и пошёл к теремку.

На стук отворили сразу.

— Вы пунктуальны, — сказала горилла. — Заходите, Александр Николаевич. Это моя лаборатория.

— Здравствуйте, — сказал я, переступая порог. — Судя по голосу, вы — Невелим Диаконович?

— Я полагал, что мой голос не оставит у вас вопросов.

— Прошу прощения.

— Заходите, разувайтесь. Здесь вы можете взять тапки.

Изнутри теремок являл собою всё ту же психоделическую сказку. Вырвиглазные цвета орали на меня отовсюду. Оранжевые, красные, жёлтые стены, половицы, как и брёвна снаружи, выкрашены каждая по-своему. Даже тапки мне достались ядовито-зелёные.

— Я предпочитаю окружать себя яркими цветами, — говорила горилла, вперевалочку двигаясь в комнату с открытыми дверями. — Многие считают это безвкусицей и находят невозможным работать в таких условиях, однако я считаю, что яркие цвета благотворно влияют на нервную систему. У меня никогда не бывает депрессий, я чужд унынию. Я всегда бодр, весел, настроен на положительный исход и готов к любой работе. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Как скажете…

— Прошу вас, садитесь на жёлтый стул, придвигайте его к жёлтому столу. Ощутите гармонию. Справа от вас стопка цветной бумаги. Берите перо. Вы будете писать.

— А вы писать не будете?

— Мне трудно писать. Я горилла.

Почему-то мне казалось, что я попал в чей-то бредовый сон. Может быть, треклятый Зиновьев, лёжа в больнице, уже написал на подготовленной бумаге какую-нибудь гадость про меня, и она сработала? Нельзя отметать такой вариант… Спрошу вечером торрель. Сейчас, при горилле, конечно, не буду. Так-с, перо, говорит… Ага, вот. И чернильница вот.

Стол стоял посреди большой комнаты, по углам которой ютились разноцветные кресла, на окнах висели разноцветные занавески.

— Что писать? — спросил я, сняв крышечку с чернильницы.

— Полагаю, вам не стоит задавать вопросов, ответы на которые я дам в любом случае. Пишите: «Факт номер один. Употребив зелье уменьшения, человек переносится в небытие, где пребывает в бессознательном состоянии, пока не выпьет зелье отмены». Пишите далее: «Факт номер два. Господин Прощелыгин, пребывая в небытии, видел там множество людей, пребывающих без сознания». Теперь измените каким-либо образом почерк и пишите: «Вопрос номер один: кто все эти люди?». Ответ попрошу дать письменно.

Записав вопрос, я замешкался, поднял голову и встретил взгляд гориллы.

— Я…

— Письменно, Александр Николаевич. Мы здесь занимаемся наукой. Каждое движение мысли обязано быть зафиксированным.

Нет, это точно сон. Или того хуже — бред. Лежу при смерти, а мозг, кислородно голодая, выдаёт эдакое…

Но ладно, играть так играть. Я окунул кончик пера в чернильницу и вывел на ярко-красной бумаге чёрными чернилами следующее: «Гипотеза номер один. В небытие попадают исключительно люди, употребляющие зелье уменьшения. Опровержение номер один. Откуда их так много? Зелье-то запрещённое, если бы его так часто использовали, об этом было бы более широко известно. Вывод номер один: в небытие попадают люди каким-то ещё способом, которого мы пока не знаем. Следствие из вывода номер один: нужно понять, как и при каких обстоятельствах люди могут попадать в небытие».