— Анна Савельевна, из нас двоих только кто-то один профессионал в психиатрических делах, и это не вы. Нельзя ставить диагнозы на основании двухминутного общения!

— Три минуты с таким человеком — это уже слишком, такого не пожелаешь даже самому злейшему врагу! Но, впрочем, вы недоговорили, из ваших слов подразумевается как будто бы ещё некоторое «во-вторых».

— Да-да, совершенно верно. Во-вторых, никакую кафедру зельеварения Прощелыгин не возглавляет. Он… думает, что возглавляет. А по факту — не возглавляет.

— Не поняла юмора совершенно.

— Да и нет тут никакого юмора. Есть кабинетик, есть табличка: «Акакий Звездомирович Прощелыгин. Заведующий кафедрой зельеварения». На этом всё.

— Я, представьте себе, догадалась, что никакой административной силы такое ваше решение иметь не может. Однако — зачем⁈

— Ему очень хотелось возглавить кафедру… Даже нет, немного не так. Он её уже возглавил в глубине души, вот так вернее. Мне нужно было всего лишь немного привести реальность в соответствие с идеальным миром…

— И вы утверждаете, что он исцелился? Вы⁈

— Ну… Вы же иллюзионист, Анна Савельевена. И в нашу первую встречу вы же говорили, что наша жизнь есмь иллюзия, как и весь мир. Если так подумать, то разве это не прекрасная и достойнейшая цель — создавать друг для друга драгоценные иллюзии? Разве девушка, сызмальства ждущая корабль с алыми парусами и плывущего на нём принца, не заслуживает этих алых парусов, скажите мне, пожалуйста?

— Акакий Прощелыгин не девушка!

— Он это принял и смирился. Примите и вы.

Анна Савельевна схватилась за голову руками.

Я её мог понять. Да, конечно, с первого взгляда в академии творилось чёрт знает что. Со второго — тоже. Мало кто бросил бы взгляд третий.

Вести об обсерватории на крыше закономерно утекли в народ, и теперь было очень трудно вытурить вечером из академии студентов и преподавателей. Не избалованные интернетом и нейросетями, они стремились наверх, на крышу, где в порядке живой очереди приникали к окулярам телескопов и, затаив дыхание, созерцали невероятные приключения космических тел в первородном вакууме.

Кунгурцева до последнего не могла толком сформулировать, что ей тут не нравится. Зато сумела, когда началось. Уже мы с Даринкой, придя полюбоваться звёздами после закрытия академии, спугнули там романтически уединившуюся парочку. Ничем таким парочка не занималась на тот момент, но звёзды уж точно их интересовали постольку-поскольку.

Порядка ради следует заметить, что парочка была прелюбопытнейшая. Она в равных пропорциях состояла из ныне не заикающейся госпожи Апраксиной и даринкиного брата, Игната.

Ну а потом понеслось. Несчастную обсерваторию превратили в место свиданий, и чем теплее становилось на улице, тем активнее она пользовалась спросом. Как я узнал из надёжных источников, среди студентов имели хождение списки на очерёдность. К сожалению, списков существовало как минимум четыре и их обладатели никак не могли договориться, чей список считать истинным. На крыше бушевали конфликты, до сих пор разрешающиеся мирным путём.

И, как будто бы этого было мало, я приволок из психиатрической лечебницы Акакия, назначив его фиктивным завкафедрой. Ну, правду сказать, нет ничего удивительного в том, что чаша терпения Кунгурцевой переполнилась. Однако всё ещё только начиналось.

— Александр Николаевич, у меня совершенно нет часов, — сказал как-то раз Акакий, придя ко мне в кабинет.

— А когда у вас день рождения?

— При чём здесь это? В декабре, допустим. Семнадцатого.

— Что ж, я подарю вам на день рождения хорошие часы. Потерпите?

— Я говорю об академических часах. У меня нет преподавания.

— А, вот вы о чём. Ну да, часов у вас действительно нет… А вы вот прямо хотите?

— Разумеется!

Я поговорил с Кунгурцевой. Та взвилась до небес.

— Александр Николаевич, это уже за гранью добра и зла! Преподавать? Ему⁈

— Да никто к нему не придёт, не волнуйтесь вы так. Вот вы, к примеру, пришли бы к Прощелыгину учиться зельеварению?

— Я бы никогда не пришла ни к Прощелыгину отдельно, ни отдельно учиться зельеварению. Неприятная наука, не люблю её совершенно.

— Ну так и давайте ему выделим какие-нибудь часы в какой-нибудь аудитории. Внесём в расписание как факультативный предмет. Собственно, зельеварение и есть факультативный предмет…

Кунгурцева уступила. У неё не было выбора. Однако мы с нею недооценили степень влияния Акакия на студентов. После той секты в подвале он не уронил авторитета, а, напротив, усугубил его. Вайб узника психиатрической клиники развевался за его плечами подобно плащу Чайлд-Гарольда. Уже на первое занятие пришло пятнадцать человек. На второе — тридцать. А потом Кунгурцева вновь вызвала меня к себе и устроила очную ставку с Геворком Антиноевичем, настоящим заведующим кафедрой настоящего зельеварения.

— Это какое-то безумие! — бушевал Геворк Антиноевич. — Чёрт знает что творится! У моих преподавателей, даже у меня — пустые аудитории! Все ходят к этому шарлатану, а к нам — только сдавать обязательные работы!

— Сдают? — спросил я.

— Что?

— Работы.

— Какое это имеет отношение⁈ Да, сдают.

— Средний балл уменьшился, увеличился, остался прежним?

— Откуда мне знать⁈

— Вы — заведующий кафедрой, вы отчётность сдаёте.

— А. Хм. Ну, да. Незначительно увеличился.

— Ну так и что вас не устраивает? Работы меньше, результаты лучше, деньги те же.

Но моя жизненная философия, такая простая и очевидная для меня, остальным представлялась антинаучным бредом. Оскорблённая гордость клокотала в нутрах преподавателей зельеварения. А Кунгурцева как будто бы стала меня побаиваться. Словно опасалась: вдруг я как-нибудь решу привести в академию Даринку поиграть в ректора. Ну, просто поиграть…

В больнице потихонечку приходил в себя Зиновьев. У меня дома уже совсем освоилась в качестве домработницы проститутка Настя. На квартире у Жидкого чах слабо приспособленный к нетворческой жизни Черёмухов. Природа зеленела, цвела и радовалась жизни. Живот Таньки ощутимо округлился, и пришлось выбирать, сказываться толстой или открывать правду. Выбрали правду.

Все чувствовали, что таймаут подходит к концу, и скоро начнётся новый этап развития основной сюжетной линии. Все готовились, копили силы. Все, кроме Акакия Прощелыгина, который ходил по академии как по своему дому с выражением каменного спокойствия на лице. Его волновало лишь одно. И, зайдя ко мне в кабинет одним прекрасным апрельским днём он поинтересовался, нельзя ли как-нибудь так сделать, чтобы он получал деньги за свою полезную деятельность.

Ко всеобщему величайшему счастью аккурат в это время из отпуска вернулся загоревший, посвежевший, похудевший и исполненный какой-то ранее неведомой внутренней силы Фёдор Игнатьевич. Он немедленно и с большой охотой приступил к исполнению служебных обязанностей. Начал с выслушивания подробного отчёта о событиях, произошедших за время его отсутствия.

Оккупировали актовый зал, собрали нечто вроде круглого стола, только без стола и сидели не кругом. На сцене стоял стол, за ним помещался обложенный бумагами Фёдор Игнатьевич. Периодически он кого-нибудь вызывал и задавал вопросы. Время от времени вопросы задавали ему.

— Александр Николаевич. — Очередь достаточно быстро дошла до меня. — Как я понимаю, вы оборудовали на крыше обсерваторию.

— Да, ваша честь.

— Не надо паясничать, умоляю. Я знаю, что вы умеете. Отвечайте по существу, никому не хочется здесь сидеть лишнего.

— Да, Фёдор Игнатьевич, — пожал я плечами.

— То-то же.

— Приятно, что мы с вами совокупными усилиями наэкономили такую кучу времени для всех присутствующих.

— Полно вам. Значит, обсерватория…

— Растрата бюджетных средств! — подскочил Геворк Антиноевич, который с недавних пор заимел на меня зуб.

— Протестую! — вступилась Анна Савельевна. — Александр Николаевич выстроил обсерваторию на собственные средства.