Танька поостыла и дала добро.
И вот Акакий явился. Всё началось со звонка. Доктор побежал к двери, открыл её и замер. Замер и Акакий. Но если доктор был ошеломлён неприятно, то на губах Акакия медленно-медленно расцвела и утвердилась жестокая улыбка.
— Кажется, я ошибся дверью, — сказал он и сделал шаг назад.
Дрожащей рукою доктор закрыл дверь. И тут же звонок повторился.
Доктор отворил. Там по-прежнему стоял Акакий.
— О, прошу прощения, я уже второй раз допустил ту же оплошность. Умоляю, не держите на меня зла. Я удаляюсь.
Дверь закрылась. Доктор всхлипнул. Он ждал. Ждал и ждал. Не дождавшись, сделал попытку отойти, однако уже в дверях гостиной его нагнал звонок.
Но в этот раз всё пошло не по плану. Невесть откуда взявшаяся Настя решительно подрезала доктора, отперла дверь и сказала:
— Стыдно вам, господин Прощелыгин, над немолодым человеком так изгаляться! Заходите, вы ведь на ужин приглашены, а сами кочевряжетесь!
Улыбку как ветром сдуло с лица Акакия. Он побледнел, попытался выдавить какие-то слова. Не получилось. Поэтому он просто вошёл, и сия пучина поглотила его.
За ужином Дарина решила показать себя светской дамой и проявить качества, воспитанные в ней Татьяной Фёдоровной.
— Вы так выросли с последней нашей встречи, господин Прощелыгин, — сообщила она каким-то таким отчаянно взрослым голосом, что Акакий подпрыгнул на стуле и дико уставился на Дарину, будто на заговоривший ананас.
Не получившая ответа, Дарина сдаваться не собиралась. Она упрямо продолжала застольную светскую беседу:
— Я слышала о ваших выдающихся успехах на ниве преподавания. Крайне интересно иметь знакомство с такими яркими личностями, как вы или Александр Николаевич. Признаться, я весьма благодарна судьбе за то, что она ввела меня в такое общество. — И тут же безо всякого перехода, совершенно другим, детским тоном, в адрес Таньки: — У меня хорошо получается, правда?
— Очень хорошо, только повторилась: «такими», «такое».
— Ой…
— Всё остальное замечательно!
— Я говорю как деревенщина!
— Вовсе никакая не деревенщина. Тебе просто нужно больше практики. Когда я была ребёнком, мама требовала от меня постоянно разговаривать так, будто бы я на приёме у Его Величества. Только вечером перед сном мы с ней могли разговаривать, как близкие люди… — Тут у Таньки чуть дрогнул голос; воспоминания о маме до сих пор давались ей тяжело, однако она справилась. — И чтение. Да, чтение очень важно. Тебе, если хочешь достигнуть совершенства, нужно больше читать. И не те книги, что у нас, а другие, написанные изящным слогом. Впрочем, это лишь в том случае, если ты хочешь. Пожелай ты услышать моё мнение: ты прекрасно владеешь искусством светской беседы, и ни в каком обществе никто не посмеет тебя упрекнуть. Однако для совершенствования нет предела…
— Я хочу совершенства! То есть… Смею вас заверить, Татьяна Фёдоровна, я действительно настроена работать над собой. Полагаю сие занятие чрезвычайно для себя важным.
Отмерший Акакий взмахнул патетически вилкой.
— Это ли не глас безумия⁈ — возопил он. — Невинное дитя стремится к фальши, к искусственности — и во имя чего⁈ Чтобы преуспеть и добиться каких-либо презренных преференций в свете⁈ Как будто бы всё это имеет какое-то значение! Как будто бы есть некий сакральный смысл в том, чтобы заставлять себя…
— Послушайте, Акакий, — перебил я, — а вот когда вы хаете свет, вы имеете в виду антоним тьмы или всё-таки общество?
— К величайшему удобству они называются одинаково, так что понимайте как угодно, мне нет резона извиняться за свои слова, поскольку они идут из самоей души, минуя кривое зеркало разума!
— Да, это заметно…
— Чего ради вы изуродовали ребёнка, скажите⁈ Зачем вы повесили перед нею эту презренную морковку, как будто бы она — безмозглый осёл?
— Морковка?
— Девочка! Как морковка может быть ослом?
— С тем же успехом как девочка, полагаю. Никто не может быть ослом, кроме осла.
— Великолепное чувство юмора, горжусь вами! — Прощелыгин обдал меня чёрной струёй горчайшего сарказма. — Клянусь, я был уверен, что вселить в мою душу больше презрения к свету невозможно, однако один лишь этот ужин опроверг мою веру! Я бы с большим удовольствием проводил время в обществе воров и проституток, нежели в так называемом высшем обществе!
— А вот и неправда. — Настя пришла забрать опустевшие тарелки. — Вы сколько издалека ни смотрели, а подойти так ни разу и не решились. И почему вы, собственно, решили, будто проститутки с радостью общаются с ворами? Воров никто не любит.
Акакий покраснел и засопел, но с ответом не нашёлся.
— Чай с десертом подавать? — как ни в чём не бывало осведомилась Настя.
— Конечно, пожалуйста, — кивнул я.
Когда Настя с тарелками исчезла в кухне, Танька спросила:
— Саша, я всё-таки не понимаю, зачем ты пригласил этого человека? Совершенно очевидно, что ни мы, ни он не получаем никакого удовольствия от общения.
— О, наконец-то вы соизволили отказаться от этого пустопорожнего тона! Что ж, спасибо за искренность, я…
— Иногда ужин — это просто ужин, — перебил я, пока Акакий не наговорил лишнего. — И потом, Тань, ты не совсем права. Я получаю огромное удовольствие. С каждым появлением Анастасии Анатольевны оно только усиливается. Да и вообще мне нравится Акакий.
— Не может быть! — хором выдали Танька с Даринкой и уставились на меня так, будто бы я каждой воткнул в спину по ножику.
— Ну да, — пожал я плечами. — Он говорит искренне, даже тогда когда точно знает, что это идёт ему исключительно во вред. Мне кажется, психические расстройства пошли ему на пользу, они, если можно так выразиться, довершили образ. И эти социальные качели: нелюдимый чудак с задатками гения — предавший всех из-за денег злодей — жертва предательства других злодеев — лидер подпольной организации — бесправный пациент психиатрической клиники — лучший и самый модный преподаватель зельеварения в Белодолске… Вызывает уважение. Это, с позволения сказать, характер! За ним интересно наблюдать. Между прочим, если бы у твоей подруги Натали был художественный вкус, она бы писала не про меня, а про господина Прощелыгина, у него куда больший потенциал в качестве главного героя. Ну что? Кто я такой? Человек посредственных качеств, который просто нашёл в себе немножечко сил не скурвиться под гнётом непрестанно валящихся на него благ и преимуществ. Где дуга характера? Где жизненные цели? Мой потолок — тихо-мирно скончаться от старости в кругу безутешно рыдающих домочадцев, оставив на тумбочке недочитанную дурацкую книжку про любовь попаданки и дракона. Я ничего не терял. Я ничего не добивался трудом и талантами. Как и любая посредственность, я внутренне тянусь к тем, кого можно называть настоящими героями, яркими индивидуальностями. Мы — обыватели, Татьяна Фёдоровна, только и всего. И Акакий бесконечно прав, бросаясь своими наивными обвинениями. Надо иметь смелость это признавать, а не провозглашать себя выше таких людей лишь на основании того, что мы похожи на большинство, а они — нет.
Пока я говорил, пришла Настя, тихонько, прислушиваясь, расставила чашки. И вдруг Акакий поднялся.
— Ваши суждения, Александр Николаевич, разумеется, презренны!
— Разумеется.
— Найти силы, как вы выразились, не скурвиться под гнётом даров судьбы дано далеко не каждому. Таких как я в литературе тысячи тысяч, я порою вовсе сомневаюсь в том, что я настоящий человек. Так что мне кажется, есть некая справедливость в том, чтобы написать историю человека, который находит в себе силы оставаться человеком каждый день. Лично мне этот подвиг удаётся от силы пару дней в году. Благодарю за ужин. Не стану больше утомлять вас своим омерзительным присутствием. К тому же я презираю сладкое. Прощайте!
Акакий быстрым решительным шагом вышел из столовой, провожаемый ошарашенными взглядами.
— Видела? — указал я на дверь. — Отужинав в нашем доме за наш счёт, он ушёл так, будто сделал нам одолжение своим визитом. А ведь ему даже жить негде! Ну разве не чудесный человечище?
