Я подошла к нему. Близко. Так близко, что мой запах смешался с его — холодный ветер и камень.

— Тебе не нужно чувствовать «по запросу». Это не экзамен. Это просто будет завтрак. Только очень важный завтрак.

— Обычный завтрак, — повторил он.

— Ты будешь сидеть рядом. Я буду месить тесто. Потом ты будешь держать мою руку. И всё. Остальное сделает магия. Мой Резонанс и твой. Наши Сути, которые подходят друг другу, как корица подходит к яблоку.

Его рот дрогнул. Левая сторона.

— Ты сравниваешь нас с корицей и яблоком.

— Я повар. Я всё сравниваю с едой. Привыкай. Это навсегда.

Последнее слово повисло между нами, как запах ванили — тёплое, стойкое, неотменимое.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Легко, осторожно, как трогают что-то хрупкое.

— У тебя мука на лице, — сказал он.

— Это тоже навсегда.

Глаза мужчины смягчились, он притянул меня к себе и поцеловал. Нежно, без страсти. Просто слегка коснулся губ. Но в этом касании было все то обещание, что ждало нас впереди.

Морвен отпустил меня, кивнул и ушел. Грим выскочил из кухни и быстро потрусил следом. Кухня ещё долго пахла холодным ветром.

Ночь перед ритуалом я не спала, думала о маме — почувствует ли она, что её дочь завтра свяжет свою жизнь с чужим королём в чужом холодном замке?

Одно я знала точно, мама бы поняла. Она сказала бы: «Если уже решила, доченька, то готовь хорошо. И не забудь посолить».

Не забуду, мама. Соль в сладком. Честность. Помню.

Третий день. Утро ритуала.

Я встала до рассвета. Надела рабочее платье — терракотовое, застиранное до невесомости. И фартук. Мой лучший, с пятном от шафрана на кармане. Потому что, если мне суждено связать свою жизнь с человеком, я сделаю это в своей форме. Потому что все началось с кухни и закончится на ней. Так или иначе.

Лейра пришла первой. Под глазами были тени, в руках она крепко сжимала тетрадь и кожаный мешок с чем-то, что звякало и пахло полынью. Подруга тоже нервничала, но делала вид, что все в норме.

— Контуры, — коротко сказала она, доставая серебряные палочки. — Я расставлю их по периметру. Они усилят поток. Без них ритуал рассеется.

— А если скажу «стоп» — останавливайся немедленно, — добавила она, подумав.

— А если не скажешь?

— Не останавливайся. Даже если покажется, что что-то не так. Даже если будет больно. Проклятие будет сопротивляться. Пустота не хочет, чтобы в ней появилась форточка.

Морвен с Каэлем зашли спустя пару минут. Король был одет просто. Тёмная рубашка и простые брюки. Волосы убраны назад, впервые я видела его лоб полностью. Красивый такой породистый королевский лоб.

— Каэль, ты за дверью, — сказала Лейра тоном, от которого у меня дёрнулось веко. Сегодня она была особенно страшна. — Внутри круга только трое: я буду контролировать, Рина — источник, Морвен — цель.

— И пёс, — буркнул Каэль.

— Пёс не вмешивается в магические потоки. Он умнее тебя и не лезет, когда чувствует маги. А ты начнешь переживать за короля, полезешь его спасать еще чего. А нам такого не надо. Все, кышь.

Каэль вышел. Медленно. Оглядываясь. Ему было явно некомфортно оставлять друга в такой опасности, как две магички. Мы остались втроём.

— Начинай, — сказала Лейра.

Я подошла к столу. Достала миску, муку, воду, соль, дрожжи и мёд. А еще розмарин — свежий, с острым, чистым запахом. Чёрный перец — три горошины. Ваниль — последний стручок.

— Садись рядом, — сказала я Морвену. — Когда начну месить, положи руку на мою чуть выше локтя. Просто легкое касание, чтобы не мешать замесу, и будь рядом.

Он сел. Наши колени почти соприкасались.

— И, Морвен… просто смотри на меня. Вот и всё.

Он смотрел. Я начала.

Мука в миску, соль щепоткой, как честность. Дрожжи, живые, пахнущие хлебом ещё до того, как стали им. Вода тёплая, осторожная, как первое прикосновение.

Я начала замешивать, погружая руки в тесто, пальцы в муку, ладони в то самое мягкое, живое, податливое. Тесто ведь не просто масса, тесто — это существо. Оно дышит, сопротивляется, принимает форму, отталкивает и впускает. Месить тесто — это разговор. Долгий, терпеливый, без слов.

Его ладонь легла на мою руку.

И в тот момент, когда его кожа коснулась моей, что-то внутри меня сдвинулось. Как будто открыли дверь в комнату, о которой я не подозревала.

Резонанс.

Его Суть, стихийная, холодная, ветреная, и моя, ремесленная, тёплая, пряная, сплелись воедино. Как два потока воды, ледяной и горячий, встретившиеся в одном русле.

Мёд в тесто, нежность и доверие. Я думала о том, как он принёс мне ужасный бульон. Как сидел у постели и не уходил.

Розмарин, мелко нарубленный и острый, как память. Его улыбка. Кривая, левая сторона первая. Семнадцать секунд на шоколадном торте. Все секунды, которые я считала, каждая — как крупица золота.

Чёрный перец, три горошины, раздавленные ножом, как храбрость — его и моя. Потому что нужно быть храбрым, чтобы шесть лет жить в пустоте. И нужно быть отчаянной, чтобы полюбить человека, который не может любить в ответ.

Ваниль. Последний стручок. Чёрные семена — звёзды на кончике ножа. Я. Просто я. Рина Соларис, веснушки, карие глаза, тесто под ногтями, сердце, которое давно перестало мне принадлежать.

Магия текла, не отдельными нотами, а как река, прорвавшая плотину, из меня в тесто, из пальцев Морвена прямо в кожу. Татуировка на запястье пылала.

— Поток стабильный, — сказала Лейра. — Резонанс крайне высокий. Больше, чем я рассчитывала. Продолжай.

А потом началось.

Его пальцы на моей руке дрогнули. Резко, судорожно. Я подняла глаза.

Его лицо менялось. Медленно. Мучительно медленно, как лёд под весенним солнцем. Проклятие активно сопротивлялось, я видела по скулам, по напряжённой челюсти, по побелевшим костяшкам.

— Продолжай, — прошептал он. И его голос когда-то мёртвый, ровный, стеклянный — треснул. Как лёд. Как стена, в которую я билась шесть недель.

— Проклятие реагирует, — сказала Лейра. — Пустота сжимается. Она пытается закрыть брешь.

— Не позволю.

— Это будет больно. Ему.

Я посмотрела на Морвена. На виске билась жилка. И в глазах была боль. Впервые за шесть лет он чувствовал, по-настоящему, физически. Пустота давила, пыталась заткнуть дыру, и я ощущала отголоски через Резонанс — раскалённый обруч на голове, тиски на рёбрах, крик в запертой комнате.

— Смотри на меня, — сказала я. — Дыши и не отпускай мою руку.

— Я не собираюсь, — прошептал он.

Я продолжила месить тесто одной рукой. Второй — держала его. Ладонь к ладони. Два потока. Одна река.

Я вложила в тесто всё. Не конкретное чувство — вообще всё. Весь бардак из страха и любви, из тоски по маме и ненависти к Вирен, из южного солнца и северного ветра, из шоколадного торта и ужасного бульона, из первого утра в незнаком замке и последней ночи уже в таком близком и родном.

И тесто приняло.

— Лейра!

— Вижу! Поток замкнулся. Формуй!

Я вылепила хлеб. Это было нереально тяжело делать одной рукой, но я справилась. Круглый. Без идеальной формы — самый простой как лепила моя бабушка и мама.

Я осторожно встала, и Морвен поднялся вслед за мной, не отпуская моих пальцев. Мы словно в нелепом, неуклюжем танце дошли до очага, и я аккуратно положила хлеб на горячий камень.

А потом мы стояли. Рядом, рука в руке. И ждали.

Кухня пахла розмарином, медом, ванилью. И чем-то новым. Может быть, это был аромат нашей новой связи.

Хлеб пёкся. Морвен молчал. Его рука была то холодной, то тёплой, проклятие боролось с потоками энергии, текущими через нашу связь. Грим у камина поднял голову и тихо заскулил.

— Готово, — сказала я.

Хлеб лежал на камне — круглый, золотистый. И пах он не просто хлебом.

Он пах нами. Южным теплом и северным ветром. Корицей и снегом.

— Преломи, — сказала я.

Мужчина взял хлеб свободной рукой и криво разломил. Хруст корки в тишине прозвучал как гром. Белый мякиш, пар, пахнущий всем на свете.