День тянулся мучительно медленно.

Каждый следующий час почему-то оказывался длиннее предыдущего. Работа не спасала. Даже кухня сегодня не помогала, а это уже было плохим признаком, потому что кухня обычно спасала меня от всего: от страха, от злости, от дурных мыслей, от тоски. От любви, как выяснилось, она не работала.

Я резала овощи и думала о вечере. Проверяла запасы специи, и думала о вечере. Пробовала соус, пересолила его, выругалась, исправила, и всё равно продолжала думать о вечере.

Даже когда пришёл Каэль с новостями о людях, отправленных в Солирен, часть меня всё равно была не здесь.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросил он после моего очередного «да, конечно», сказанного совершенно мимо разговора.

Я раздражённо отложила нож.

— Слушаю. Двое ушли ещё до рассвета. Один через западную дорогу, второй через торговую цепочку. Первый доберётся быстрее, второй — надёжнее. Тарен уже устроил вокруг лавки бюрократический ад, так что теперь любой подозрительный тип рядом с домом мамы рискует внезапно познакомиться с налоговой проверкой. Я всё слышала.

Каэль посмотрел внимательнее.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который мысленно уже составил собственное завещание?

— Потому что вечером мне нужно поговорить с Морвеном.

— А, — сказал Каэль с совершенно серьёзным видом. — Тогда завещание действительно может пригодиться.

Я уставилась на него.

— Ты мог бы хотя бы соврать, что всё пройдёт нормально.

— Не люблю врать.

— Потрясающе. Просто великолепно. У меня вокруг одни честные люди. Это какая-то форма наказания.

Каэль хмыкнул и облокотился о стол.

— Мы просто уже устали смотреть, как вы оба мучаете друг друга на ровном месте.

Я подняла брови.

— Даже ты?

— Я особенно. С того момента, как король начал понимать, что ты проходила по коридору, даже если тебя там уже не было.

Нож стукнул о доску чуть громче, чем следовало.

— Что?..

Каэль замолчал ровно на ту секунду, за которую человек успевает осознать: сказал лишнее.

— Ничего.

— Каэль.

— Ничего.

— Ты сейчас опять начнёшь смотреть в стену и делать вид, что этого разговора вообще не было?

Он посмотрел в стену. Я ткнула в его сторону ножом.

— Вот. Именно это.

— Иногда я жалею, что ты слишком быстро всё понимаешь.

— Ты только что сказал, что Морвен чувствует, когда я рядом.

— Я этого не говорил.

— Практически сказал.

— Тебе показалось.

— Морвен сам рассказывал мне про «призрак аромата». Ты просто подтвердил, что это не фигура речи.

Каэль прикрыл глаза и медленно выдохнул. С выражением человека, который очень хотел прожить этот день без подобных разговоров, но судьба опять решила иначе.

— Я не должен был этого говорить.

— Но сказал.

— К сожалению.

Я смотрела на него молча. Он упорно — куда угодно, только не на меня.

И этого оказалось достаточно. Господи.

Мне пришлось опереться ладонью о стол, потому что колени вдруг стали какими-то подозрительно ненадёжными.

Каэль бросил на меня мрачный взгляд.

— Вот поэтому я обычно молчу. После таких разговоров у тебя вид, будто ты сейчас либо расплачешься, либо перестанешь дышать.

— Мне уже трудно дышать.

— Я заметил.

Несколько секунд я молча резала несчастную морковь слишком тонкими кружочками, потом всё-таки спросила тише:

— Это вообще нормально?

Каэль задумался так серьёзно, будто я спросила что-то действительно важное.

— Нет, — честно ответил он. — Но, если тебе станет легче, ты на него действуешь примерно так же. Просто он лучше умеет с этим жить.

— Очень успокаивает.

— Рад помочь.

Он кивнул на морковь под моими руками.

— А теперь режь дальше и постарайся не отхватить себе палец. Я не хочу объяснять Лейре, что главная проблема замка сегодня — не менталисты, а твоя личная романтическая катастрофа.

И ушёл.

А я осталась стоять посреди кухни с ножом, морковью и ощущением, что моя жизнь окончательно превратилась во что-то очень странное.

К вечеру я поняла, что, если продолжу так дёргаться, меня придётся либо связать, либо мариновать в успокоительных травах до весны.

Поэтому ужин я готовила почти механически. Что-то лёгкое. Не слишком интимное. Не слишком многозначительное. Никаких форелей в травяной корочке. Никаких сияющих признаний. Обычное тёплое рагу, свежий хлеб, яблоки. Съедобно. Достойно. Безопасно.

Если, конечно, вообще можно говорить о безопасности, когда собираешься вечером объяснять мужчине, которого любишь, почему внезапно начала от него отдаляться, хотя сама от этого мучилась не меньше.

Столовая была пуста, когда я вошла. Морвен подошёл через минуту и встал у окна, как в первый день, когда я увидела его в тронном зале. Светлые волосы, руки за спиной, профиль резкий на фоне серого вечернего неба.

Я стояла с тарелкой в руках и думала, что если бы художники писали картины не про «тёмного короля», а про «женщина, которая сейчас умрёт от нервов», то у меня были бы все шансы стать музой.

— Рина.

— Да?

— Иди сюда.

Я поставила тарелки на стол и подошла. Осторожно. Как будто приближалась не к мужчине, а к очень красивому и очень опасному магическому зверю.

Он повернулся ко мне.

Пауза затянулась. Опять эта его привычка молчать так, что я за это время успевала прожить целую жизнь, три смерти и один позор.

— Я бы хотела уточнить, ты меня избегаешь.

Не вопрос. Утверждение. Вот и всё. Вот и приехали.

— Да, — ответила я.

Это было единственное честное слово, которое я могла сказать первым. Он кивнул. Как будто ожидал именно этого.

— Почему?

Я медленно и глубоко вдохнула. И поняла, что либо сейчас, либо никогда.

— Потому что я испугалась.

Сказала и вдруг почувствовала, как внутри что-то разжимается. Больно, но правильно. Как тугой узел, который наконец начали развязывать. Морвен ждал и не торопил. Просто смотрел. И я продолжила.

— За маму, дом. За то, что я виновата во всем этом. И… — я отвела взгляд, потому что прямо в эти глаза говорить было почти невозможно, — я решила, что если стану тише, осторожнее, холоднее, если чуть-чуть отойду, то, может быть, это что-то изменит. Может быть, они решат, что всё не так серьёзно, и перестанут давить на тебя и семью.

Я замолчала. Потом тихо добавила:

— И ещё мне страшно, — призналась я уже совсем тихо. — Потому что это всё стало слишком настоящим. Я не понимаю, как поддерживать отношения между нами безопасными. Для всех. И решила, что смогу как-то... уменьшить это. Контролировать. Как специи в блюде.

Морвен не двигался и никак не помогал мне. И тут я решилась сказала главное. То, что болело сильнее всего.

— Я не хотела, чтобы тебе было больно. Правда, ты очень много значишь для меня, и я не ожидала, что это все будет…так… Я знаю, что сделала только хуже.

Тишина. За окном шумело море. Тихо и далеко. Потом Морвен подошёл еще ближе. Он смотрел на меня так спокойно, что от этого становилось только хуже.

— Значит, мне не показалось, — сказал он наконец. — Последние два дня ты словно пыталась оставить от себя только самое необходимое. Всё было правильно: еда, разговоры, даже взгляд. Но при этом я всё время чувствовал, что ты стоишь где-то очень далеко, хотя находишься рядом.

Я нервно усмехнулась.

— Звучит так, будто я испортила тебе не завтрак, а существование.

— Немного испортила, — невозмутимо ответил он. — И да, это было хуже, чем ты думаешь.

Я прикрыла глаза ладонью.

— Спасибо. Ты умеешь поддержать человека в трудную минуту.

— Ты сама просила честности.

— Но обычно люди хотя бы пытаются быть с ней помягче.

— Я не очень умею «помягче».

Это прозвучало так серьёзно, что я всё-таки тихо рассмеялась. Нервно, устало, почти обречённо. А Морвен после короткой паузы добавил уже тише:

— Я правда пытался понять, что изменилось. Сначала решил, что дело в письме, в усталости, в страхе за мать. Но потом понял, что не только. Ты словно начала убирать себя из всего, что между нами было. Из еды. Из разговоров. Даже из тишины. И я неожиданно понял, что больше не хочу жить как до тебя. Это больно.