— Вы точно издеваетесь!

— Возможно, — сказал он. — Теоретически.

Я фыркнула в тарелку и подумала, что, если бы существовала специя «сухой юмор проклятого короля», она стоила бы дороже всего шафрана Эйнары.

На тридцать пятый день я не могла уснуть.

Это случалось всё чаще. Не только от тревоги. И даже не от холода: пять одеял плюс шерстяные носки от Берты («в наше время все вязали»), тёплые, колючие и некрасивые, которые я полюбила сразу, как надела. Я не спала, потому что думала о менталистах и проклятии. О том, что сказала Ивелин: «Если проклятие ослабнет, он станет уязвим.» О том, что говорила Лейра: «Проклятие — паразит, оно сопротивляется.» О Резонансе и как мы настраивались друг на друга, усиливая эффект.

О третьем пути. Пробить стену и построить новую — не из проклятия, а из чего-то другого.

Из чего? Я лежала и смотрела в потолок, а потолок, как обычно, был бесполезен: тёмный, каменный, безразличный.

В конце концов я встала. Накинула мамину шаль, пахнущую домом и лавандой, сунула ноги теплые ботинки и вышла из комнаты.

Валькерхольд ночью был словно из другого мира. Тихий. Факелы через два на третий, тени мягкие и длинные, камень тёплый от дневного жара очагов. Тишина, наполненная дыханием замка, скрипом дерева, далёким шумом моря за стенами.

Я шла на кухню, потому что, когда не могу уснуть, я готовлю. Это мой ритуал, моя медитация, мой способ думать руками, пока голова отдыхает.

Повернула за угол, спустилась по лестнице, открыла дверь и замерла.

На кухне уже был он.

Морвен сидел на табурете у стола в тёмной расстегнутой рубашке, с растрёпанными светлыми волосами. Он впервые выглядел не королем, а просто мужчиной: уставшим, красивым, потерянным мужчиной, который не спал, потому что зачем спать, если нет разницы.

Перед ним на столе лежала раскрытая книга. «Специи южных провинций». С закладками. С пометками на полях.

Он поднял голову и посмотрел на меня: на шаль, на шерстяные носки, на растрёпанные кудри, на лицо без той живости, которую я обычно надевала по утрам, как фартук.

— Рина, — сказал он.

— Морвен, — сказала я.

Тишина. Кухня. Ночь. Двое людей, которые не спали, каждый по своей причине.

— Вы тоже не спите, — заметила я.

— Я редко сплю. Сон не приносит отдыха. Я не чувствую усталости. Тело засыпает, когда исчерпано физически, но разум не отключается.

— Никогда?

— Почти никогда. Иногда на грани сна бывает что-то похожее на тень. Как ваша еда. Мгновение, и пусто.

Он говорил об этом спокойно, ровно, как о погоде. Шесть лет почти без сна, и ровный голос, будто это нормально.

Я молча зашла за стол. Зажгла огонь в малом очаге, поставила чайник, достала мяту, чабрец и мёд. Начала заваривать.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Чай. Хотите?

— Я не чувствую вкуса.

— Знаю. Но горячее чувствуете?

Пауза.

— Отчасти. Приглушённо. Как через ткань.

— Тогда возьмите. Просто держите в руках. Горячее через ткань точно лучше, чем ничего.

Я налила две чашки и поставила его перед ним. Он посмотрел на неё, потом взял обеими руками, обхватив большими сильными ладонями маленькую глиняную чашку. И замер.

— Тепло, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я чувствую тепло. Слабо, но чувствую.

Я села напротив, пила свой чай и смотрела, как он держит чашку. Его лицо не менялось, глаза оставались спокойными, но руки жили. Они обнимали чашку бережно, осторожно, как живое существо, как что-то ценное.

— Морвен, расскажите мне о себе. До проклятия.

Он не двигался, не моргал. Смотрел на чашку в своих руках и молчал.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Затем, что я кормлю вас три раза каждый день и вкладываю эмоции. Но это мои эмоции, мои воспоминания: моя мама, бабушка, Солирен. А ваши я не знаю. Мне они нужны, чтобы готовить точнее, а не в обобщённое «тепло» и «уют». Понимаете?

— Логично.

Он помолчал, и когда заговорил, голос стал осторожнее. Медленнее. Как у человека, ступающего по тонкому льду и знающего, что под ним вода.

— Я помню факты. События, даты, лица. Помню, что происходило, но не как это ощущалось. Это разница между картой и путешествием.

— Тогда дайте мне карту. А ощущения я добавлю. Это моя работа.

Он посмотрел на меня поверх чашки на ночной кухне, где никого не было, кроме нас, огня и Грима, который спал у порога и тихо поскуливал во сне. Я и не заметила, как он пришел. Эта огромная собака просто появлялась и занимала собой пространство.

— Мне было восемнадцать, когда мама умерла, — сказал Морвен. — Я помню факт смерти. Помню её лицо на подушке. Помню запах в комнате: лекарства и яблоки. Она попросила принести яблок из сада. Последним утром. Я принёс. Она не смогла есть, но держала яблоко в руке. Когда умерла, пальцы не разжались. Мне пришлось вынуть яблоко из её руки.

Треск поленьев в очаге. Тишина.

— Я помню это, — продолжил он, и голос оставался ровным, мёртвым, но каким-то тяжёлым, как шаги по глубокому снегу. — Помню факт, не чувство. Знаю, что горевал, потому что неделю не выходил из комнаты, потому что Каэль приносил еду и я не ел, потом вышел, и всё стало другим — тише, серьёзнее. Но как это ощущалось, горе, я не помню. Проклятие стёрло. Не факты, а чувства. Я знаю, что любил мать. Но не помню, какого это — любить.

Слеза скатилась по моей щеке. Одна, тихая. Я не вытерла, потому что руки держали чашку и дрожали.

— Ещё, — прошептала я.

Он посмотрел на мою мокрую щёку, на дрожащие руки.

— Вы плачете, — заметил он.

— Да.

— Почему?

— Потому что вы не можете.

Тишина. Глубокая, как море за стенами, которое шумело и не умолкало.

— Рина. Вы плачете за меня?

— Да.

— Зачем?

— Потому что кто-то должен.

Он молчал долго. Огонь потрескивал, Грим вздыхал во сне.

— Никто никогда не плакал за меня, — сказал Морвен. — За шесть лет.

— Каэль плакал. Когда вы попробовали яблочный пирог и ушли, Каэль пришёл ко мне, и его глаза были красными. Он не признает, но он плакал.

Морвен не двигался. Но его пальцы на чашке сжались сильнее, будто чашка была единственным тёплым предметом в мире, и он боялся её отпустить.

— Каэль, — повторил он тихо. Имя друга, которое он произносил часто, но сейчас это было иначе. Как будто впервые услышал его по-настоящему.

— И Хельга, — добавила я. — И Берта. И близнецы. Они все любят вас, Морвен. Не как короля, а как человека. Вы не чувствуете этого, но оно есть. Вокруг вас. Каждый день. Как тепло от чашки через ткань. Оно приглушённо, но есть.

Морвен медленно поставил чашку и поднял голову. Посмотрел на меня.

— А вы? — спросил он.

— Что — я?

— Вы тоже любите меня?

Мир остановился. Огонь горел, Грим спал, море шумело, но я замерла.

Он спросил. Ровным, спокойным голосом спросил то, о чём я не позволяла себе даже думать вслух. О чём писала в дневнике мелко, на полях, зачёркивая. О чём Ивелин сказала прямо, а Лейра говорила каждый день своим взглядом и полунамеками.

Он спросил. И я должна была ответить.

— Морвен, — сказала я, и голос не дрожал. Нет. Он звенел, как натянутая струна, как тишина перед музыкой. — Я повар. Кулинарный маг. Я вкладываю в еду эмоции, и эти эмоции настоящие, каждый раз, каждую тарелку, каждую ложку. Это не рецепт из книги. Это я, целиком. И если за пять недель вы не почувствовали, что именно я вкладываю в каждое ваше блюдо, то вы слепой, Морвен. Не проклятый. Слепой.

Тишина. Он сидел и смотрел на меня своими невозможными глазами. Как человек, который ищет за словами правду.

— Это «да»? — спросил он тихо.

— Это «ешьте мой суп и делайте выводы». — Потому что «да», сказанное вслух человеку, который не может ответить, — это жестокость. Для него и для меня.

Ещё одна долгая пауза.

— Рина. Я не знаю, что я к вам чувствую. Не могу знать, проклятие не позволяет. Но я знаю факты. — Он говорил медленно, осторожно, подбирая каждое слово так, будто снимал его с высокой полки и разглядывал на свет. — Факт: я жду завтрака. Не еды, а вас. Я жду момента, когда вы войдёте в столовую с тарелкой и вашими милыми кудрями в фартуке и возможно пятном муки на щеке, и я жду как никогда раньше. Шесть лет пустоты. А теперь я жду вас каждое утро.