— Когда родился Том, я нашла для него точно такую же, — объяснила она. — Это было в магазине старинных игрушек в Булоне… Удивительно, что… ну, что ты вспомнила дату его извлечения, когда всё остальное…

Сибилла действительно ничего не помнила из того, что рассказывали ей родители. Она только что спустилась с верхнего этажа со своим ноутбуком и фотографией, которую вложила между отцовскими ладонями.

— Уверяю вас, это именно та игрушка Тома, — настаивала она. — За тридцать лет, разве вы не думаете, что он был бы больше повреждён, если бы это было не так? И посмотрите на фото: правое ухо оторвано, точно так же, как здесь. Том защемил его в дверце машины. Вы сейчас скажете, что я тоже защемила его в дверце?

— Ну и что, если так? — раздражённо спросил отец. — Какова твоя теория? Мне очень интересно это узнать.

По телевизору показывали кадры авиакатастрофы. Везде лежали обломки металла, сиденья, похожие на обугленные сэндвичи, чемоданы, разорванные о скалы. Тела, должно быть, были разнесены в клочья. Эрван выключил телевизор и подошел к Жаку, чтобы самому взглянуть на снимки и попытаться разрядить обстановку. Он внимательно всмотрелся в фотографию.

— Моя теория заключается в том, что тридцать лет назад флешек еще не существовало. Я потеряла память, но я не дура. Кто-то откопал эту коробку, положил туда флешку и плюшевого Тома, а потом всё вернул на место в надежде, что я приду за ними.

С этими словами Сибилла вырвала оба предмета из рук отца. Она знала это в глубине души. Она чувствовала это так, как только мать может чувствовать такие вещи. Это был любимый плюшевый мишка её сына.

— Мы его так и не нашли…, — пробормотала она.

— Что ты сказала? — переспросил отец.

— После аварии, когда машину вытащили из воды, мы так и не нашли плюшевого Тома.

— И это продолжается… Тебе не кажется, что у пожарных были более срочные дела?

Нахмурившись, Жак Ростан взял бокал с шампанским и уставился на экран компьютера, в который она только что вставила флешку. Все собрались вокруг Сибиллы, чтобы посмотреть, что она собирается показать. На экране появилось сообщение: - Ошибка чтения, диск не распознан . - Ее спутник предложил взглянуть на это, запустил утилиту для устранения неполадок, но без особого успеха. Флешка, должно быть, была повреждена.

— Действительно, этой штуке здесь не место, — признал Эрван. — Знаешь что, я знаю одного компьютерного специалиста в деревне; я занесу ее ему завтра, когда найду минутку между переездом, ладно?

Сибилла кивнула. Жак сел за стол, положив конец разговору. Эрван последовал за ним, выглядя озабоченным. В голове Сибиллы пронеслась череда образов и звуков. Церковные песнопения в костёле. Маленький гроб, который уносили. Кладбище. Как ни старалась она, ей не удавалось вспомнить ни одного образа лица своего сына после его смерти.

— Пойдём к ним, — сказала её мать, вставая из кресла. — Было бы хорошо, если бы этот вечер прошёл гладко.

— Последнее, что я помню о Томе, — это он на заднем сиденье машины со своим плюшевым мишкой, — призналась Сибилла, останавливая мать. — Дальше ничего нет. У меня нет ни одного воспоминания о том, что я видела его после аварии. Я вспоминаю носилки, церковь, гроб, но не его самого.

Мари Ростан сжала губы. Она бросила взгляд на Жака, который раздраженным жестом просил её сесть за стол, затем вернулась к Сибилле и взяла её за руку.

— Именно по этой причине ты потеряла память, доченька. Врач объяснил, что твой мозг защищает тебя от этих мучительных моментов. А мы это видели. Боже мой, Сибилла, это было так тяжело… Для всех нас. Поверь мне, лучше, что у тебя остался только хороший образ о нём…

Эта история серьёзно портила настроение. Сибилле не хотелось быть здесь, праздновать их чёртовый отъезд в Лонжепен. Во время аперитива она выпила один стакан за другим, чувствуя себя отстранённой, посторонней по отношению ко всему, о чём говорили. Её собственные родители стали чужими людьми — лицами, мелькающими в глубине её сознания из разных эпох: на пляже, на террасе кафе, на кухне загородного дома, но не вызывающими у неё ни тепла, ни радости, ни печали. Бумажные персонажи, вот кем они были. Авария лишила её всего.

— Помедленнее пей вино, пожалуйста, — сухо прошептал ей Эрван, когда на стол начали подавать тарелки с колбасными изделиями и сыром. — Ты же знаешь, что это плохо сочетается с… остальным.

Он имел в виду антидепрессанты. Когда они снова сели на свои места, он по-прежнему смотрел на неё с укоризной. Что? Она мешала его маленькой прощальной вечеринке? Это была проблема самого Эрвана. Желание быть идеальным, безупречным в любой момент. Никаких отклонений, ни одного слова громче другого. Жак Ростан засунул свою щедро наполненную сковороду в аппарат для раклетта и бросил взгляд на хозяина.

— Ну, нам не удастся вытянуть из тебя, чем ты будешь заниматься в Лонжепине?

— Это технический вопрос. Даже если бы я мог об этом говорить, вам это не особо помогло бы…

Жак развел руками, ожидая продолжения. Эрван улыбнулся ему.

— Все, что я имею право сказать, — это то, что там мы находимся на передовой исследований мозга. Мы изучаем, как функционируют нейроны и как распространяют информацию. Например, в Лонжепине в сотрудничестве с Министерством обороны разрабатывается целый ряд систем, позволяющих управлять устройствами силой мысли, в частности экзоскелеты, которые дают парализованным солдатам возможность снова ходить или восстановить функции рук, используя исключительно свою мозговую активность. Кстати, эта деревня также служит центром реабилитации для этих солдат. Это уникальное в мире место. Как вы можете себе представить, оно вызывает у многих зависть.

— Блестяще. Действительно блестяще. Но в этом нет ничего сенсационного. Всё это написано в официальном презентационном досье. В общем, я вижу, что ты хорошо выучил свой урок.

Смех. Эрван, великий доктор нейронаук. Эрван, имеющий допуск к секретной информации, который уже успел полакомиться шампанским в залах министерств, отвечающих за национальную безопасность. А она — обуза, паразит, страдающая амнезией. Та, которая проводила ночи в блужданиях, а дни — в рисовании всяких ужасов. Какого черта он с ней делал? Как он мог её терпеть?

— Итак, в течение года вы вообще не сможете покинуть эту деревню? — снова поинтересовался Жак. — Даже чтобы пойти за грибами?

— Большинство военных, проходящих лечение, а также все те, кто не подпадает под режим секретности, могут это делать. Зато для тех, кто, как я, имеет доступ к конфиденциальной информации, это невозможно. И это касается и моей спутницы. Это одно из ограничений, прописано в контракте. Они боятся давления, которому мы можем подвергнуться снаружи, утечки информации, шпионажа — всего того, что достойно фильма о секретных агентах. Армия к таким вещам относится очень серьезно.

Каждый раз, когда Эрван открывал рот, глаза его отчима загорались от восхищения.

— Во всяком случае, могу вас заверить, что о Сибилле позаботятся лучшие специалисты из Лонжепина, — добавил он, не сбиваясь с мысли. Это было одним из условий, на которых я согласился занять эту должность. Сразу же по нашему прибытию о ней позаботятся. Когда мы вернёмся, вы увидите свою дочь такой, какой вы её всегда знали. И это для меня самое главное…

Лонжепин. Это слово болезненно пульсировало в голове Сибиллы. Она представила себя запертой там. Ей уже стало душно. Вдруг лица перед ней начали расплываться, сдуваться, словно мягкие шарики. Рот её матери растянулся, глаза отца сблизились, пока не слились в один огромный глаз. Затем всё сразу померкло. Чистый бред.

Эти три проклятые слога вызывали в ней какую-то реакцию. У неё было ощущение, что какая-то ужасная сила тщетно пытается проявиться, будто какое-то существо притаилось в безднах её памяти… В этот миг голос — голос той женщины, которую она встретила в кошмаре, — зазвучал в её ушах так, словно он был вполне реальным. - Лонжепен — это лабиринт. - Что же пыталось ей сказать её подсознание? Внезапный поток пота покрыл всё её тело. Лабиринт. Ей нужно было что-то проверить.