Сегодняшний день был похож на другие.

Но если он похож, рассуждал про себя Исихос, как он может быть хуже, чем остальные?

Наверное, из-за того, что с утра у палатки Малкиона выстроилась куда более длинная очередь, чем обычно.

С каждым днём их становится все больше, подумал мальчик.

Подкачало и утро. Оно выдалось промозглым и безнадёжно серым. Густой, пепельного цвета туман полз по стылой земле, цепляясь за влажную траву и грубую ткань палаток. Солнце так и не смогло пробиться сквозь тяжёлую свинцовую пелену облаков, отчего казалось, будто ночь не ушла, а лишь слегка выцвела, оставив после себя холодные сумерки. В такую погоду хотелось остаться дома, в палатке, а не бежать куда-то по поручениям Малкиона, которому требовалась то свежая ветошь, то тёплая вода, то марля на повязки. Самыми неприятными минутами во всем этом для Исихоса были последние, когда приходилось отмывать окровавленные пропитанные гноем бинты, а затем относить ведра зловонной жижи за пределы ангельского лагеря.

У входа в шатёр Малкиона уже собралась очередь. Сгорбленные фигуры бескрылых стариков, кутающихся в плащи, перемежались с рослыми силуэтами нового поколения. Молодые крылатые нервно переминались с ноги на ногу, то и дело зябко передёргивая роскошными, но совершенно бесполезными в этом густом воздухе крыльями. Никто не спорил за место и не пытался пройти первым - перед лицом неведомой скверны, поражавшей их тела, стиралась даже въевшаяся в кровь гордыня.

Внутри палатки воздух был пропитан запахами горьких целебных трав, жжёного спирта и сырой, солоноватой крови. Скудный утренний свет едва проникал через узкое оконце под самым куполом, выхватывая из полумрака импровизированный операционный стол - по сути, простую деревянную лавку.

Исихос, сосредоточенно хмурясь, кипятил инструменты на небольшой медной жаровне и раскладывал чистые льняные отрезы. Малкион, чьё лицо избороздили глубокие морщины, уже склонился над первым пациентом - молодым крылатым, чью плоть уродовал чудовищный багрово-сизый нарост. Опухоль вздулась на левой стороне шеи, уродливым бугром заходя на челюсть и мешая ангелу дышать.

- Скальпель, - глухо бросил старик, не отрывая взгляда от пульсирующей плоти.

Исихос привычно вложил холодную рукоять в протянутую ладонь. Старый врач сделал точный, выверенный десятилетиями практики надрез. Мальчик приготовился промачивать сукровицу, ожидая увидеть привычный гной или разросшуюся хрящевую ткань, но из раны не вытекло ни капли. Малкион нахмурился, раздвигая края разреза металлическими расширителями. Внутри, сцепленные друг с другом паутиной почерневших капилляров, плотными рядами покоились крошечные, поблёскивающие предметы.

- Чашу. Живо, - скомандовал бескрылый.

Орудуя тонким пинцетом, он начал извлекать из раны эти странные образования. Одно за другим они падали на металлическое дно медицинской чаши со звонким, совершенно неорганическим стуком.

Это были миниатюрные стеклянистые колбочки, наполненные густой алой жидкостью. Огранённые, словно драгоценные камни, полупрозрачные и пугающе симметричные, в мерцающем свете жаровни они напоминали спелые зерна граната. Когда нарост был полностью вычищен, а края плоти стянуты суровыми нитями, Исихос ошеломлённо заглянул в чашу. На дне блестело не меньше полусотни этих дьявольских семян.

Но времени на расспросы не оставалось - за пологом ждали другие. Следующим на стол лёг сутулый бескрылый из первого поколения переселенцев. На его щеке, прямо под скулой, образовалась каменистая, неестественно твёрдая опухоль.

Когда лезвие Малкиона вошло в натянутую кожу, раздался резкий, скрежещущий звук, от которого у Исихоса по коже побежали мурашки. Металл звякнул о металл.

Старый врач замер. Его руки, обычно не знающие дрожи, напряглись. Отложив скальпель, он взял зажим и осторожно погрузил его в кровоточащую рану. Секунду спустя на свет появилось крошечное латунное колесо. За ним последовало второе, затем из плоти был извлечён целый узел сцепленных механических шестерёнок, покрытых сукровицей. Опухоль служила коконом, скрывавшим в себе механику, которая прорастала прямо сквозь кости и мышцы ангела.

Малкион молча бросил шестерёнки на поднос.

Пока старик накладывал на щеку бескрылого плотную повязку, пропитанную горьким обеззараживающим отваром, Исихос отступил на шаг. Воздух вдруг показался ему тяжёлым от запаха ржавчины и увядающей плоти. Мальчик поднял взгляд от окровавленного подноса и посмотрел в дальний, самый тёмный угол палатки.

Там громоздился старый, кое-как сбитый из потемневших от времени досок шкаф. Для любого случайного гостя это место могло бы показаться причудливой лавкой старьёвщика, но Исихос знал правду: это был музей боли. Жуткая, безмолвная кунсткамера, хранящая в себе летопись их перерождения.

На грубом дереве покоились диковинные экспонаты: все те предметы, что дед извлёк из опухолей ангелов за последние годы.

В тусклом свете жаровни мерцали стеклянные трубочки - хрупкие, запаянные с обоих сторон, похожие на обломки капилляров исполинского механизма. Рядом кучками были насыпаны стеклянистые колбочки, собратья тех, что они только что достали из шеи молодого крылатого. Со временем они тускнели, утрачивая свой пугающий алый блеск и становясь похожими на мёртвые рыбьи глаза. Ниже, на отдельной полке, покоился металл. Зловещего вида шестерни - от крошечных, размером с просяное зёрнышко, до массивных, покрытых бурой запёкшейся кровью колёс - лежали вперемешку со странными металлическими зигзагами, чьи неестественно острые, геометрически идеальные углы резали глаз. Из широких плошек скалились мотки гнутой, покрытой зеленоватой патиной проволоки. В полумраке она извивалась, словно клубок застывших железных паразитов, которых Малкион день за днём вытягивал из мышц и сухожилий стонущих пациентов. Там было и многое другое: свинцовые пластинки, похожие на чешуйки, крошечные пружины, впивавшиеся в кости, мелкая медная пыль, собранная по крупицам из нагноившихся ран...

Все это мёртвое, чужеродное железо и стекло когда-то пустило корни в живых телах. Глядя на эту зловещую коллекцию, Исихос чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок.

Иногда перерождение заходило слишком далеко. Порой трансформации бывали настолько стремительными, что никакой скальпель не успевал за ростом инородной материи; а иногда болезнь подкрадывалась незаметно, пока в один момент не становилось слишком поздно.

Ангелы - и крылатые, и бескрылые, - на глазах превращались в живые механизмы. Они все ещё дышали, их зрачки все ещё реагировали на свет, но изнутри их тела пядь за пядью завоёвывали холодные шестерёнки, проволока и гибкие резиновые трубки, по которым текла черная маслянистая жижа.

Таких несчастных называли некролюдами.

Они становились изгоями даже среди изгоев. Некролюдов гнали прочь от костров, им запрещали пить из общих колодцев, боясь, что сама вода заразится «железной чумой».

Однажды Исихос повстречал некролюда. Это произошло здесь, у палатки Малкиона.

Это была женщина, закутанная в плотный серый кокон из тряпья. Первое, что бросалось в глаза - то, насколько странно она двигалась. Её походка была дёрганой, прерывистой, словно коленные суставы потеряли былую подвижность.

Войдя внутрь, она сбросила накидку и Исихос невольно отшатнулся. Вместо одного из крыльев у неё из спины торчал громоздкий остов, отдалённо напоминающий скелет птичьего крыла, но выполненный из потемневшей меди и иссечённый тонкими жилами проводов. Перья давно опали, обнажив конструкцию, которая при каждом вдохе издавала скрежет.

Исихос увидел, как кожа вокруг металлических штифтов, ввинченных прямо в позвоночник, воспалилась и приобрела зловещий лиловый оттенок. От женщины пахло гарью и разогретым маслом.

Малкион подошёл к ней, но не взял скальпель. Он положил свою ладонь на её плечо - единственное место, где плоть ещё была живой.

- Здесь я уже не отрежу, Нирха. Нечего резать.

Женщина не плакала. Она просто повернулась и ушла.