— Вы не сердитесь. У нас в декабре двое проверяющих было. Первый уехал и написал, второй уехал и не написал. Второго мы помним лучше.

В третьей командир вышел ко мне сам, продержал разговор двадцать минут и был внимательнее всех троих. Он спросил, что было в первых двух, и спросил не из вежливости: у него на столе лежала копия моего донесения по первой части, пришедшая туда раньше меня и, судя по загибам, прочитанная дважды.

— Тут у вас написано, что они делают по строке и ничего не прибавляют, — сказал он. — А чего вы, собственно, хотели? За прибавленное отвечать им. Строка чья? Ваша. Вот вы и отвечайте.

Возразить на это было нечем, и я не возразил.

А вышло у всех троих одно и то же, до запятой, как три копии одной ведомости: люди слушали, соглашались и делали строго по строке, ничего к ней не прибавляя и ничего из неё не убирая. Разница между этими тремя частями была только в вежливости.

Тюрин прочёл вслух после ужина. Я стоял у двери и слушал.

Он прочёл ровно, ничего не переставив, и в конце сказал своим: «Понятно?» — и трое ответили, что понятно.

Разбора не было. Вопросов не было. Всё заняло минуты полторы.

За четыре дня до этого Зотов при мне отказал в вылете собственному ведомому.

Машина была исправна, погода была, задача была. Отказал он по человеку: тот накануне отработал три вылета подряд и с третьего пришёл с ошибкой на посадке, которую сам не заметил.

Тюрин, стоявший рядом, сказал вполголоса, что у них так бывает.

— Часто?

— Раза три в месяц. — Тюрин подумал. — Может, четыре.

Три-четыре раза в месяц командир эскадрильи снимает человека с вылета по признаку, которого нет ни в одной бумаге и который он не может назвать словами.

Я попросил Зотова назвать.

Он назвал: человек начинает выруливать раньше, чем закончил осматриваться.

— Это в бумагу можно?

— В бумагу можно всё, — сказал Зотов. — Вопрос, что с ней потом делать. Я вам его снял, а завтра мне за него отвечать перед полком: у меня недолёт.

Тревогу дали пятого февраля, в начале одиннадцатого.

Позвонили с поста. Дежурный выскочил из землянки и заорал одно слово. Дальше говорить было некогда.

Мы бежали к машинам врассыпную, каждый к своей. Снег держал плохо, ноги проваливались на третьем шаге. Я бежал последним: моя стоянка была крайняя.

Задачу мне дали на бегу и в три слова: дорога, на запад, за Тюриным.

Техник уже сдёрнул чехол и стоял у крыла с колодками в руках.

— Прогрета?

— Грел в девятом! Пойдёт!

Я влез, не застёгиваясь. Ремни защёлкнул со второго движения. Правую перчатку уронил на снег и поднимать не стал.

Взлетали парами. Тюрин первый, я за ним. Полоса пошла под крыло длинно, слишком длинно, и оторвались мы у самого перелеска.

Курс — на запад, вдоль дороги.

Набирали медленно. Я тянул. Хвост Тюрина стоял выше моего козырька и опускаться не собирался.

Впереди над дорогой висела снежная взвесь — та, что поднимается над колеёй, когда по ней идут.

Слева и ниже шла вторая пара. Третьей не было: третья не поднялась.

Их было двое, пришли они с юга, от солнца, и высота у них была наша.

Я увидел их поздно, Тюрин не увидел вовсе.

Полтора километра, идут ровно.

Голая рука на ручке уже не гнулась как надо.

Я начал класть машину набок — покачать, показать — и остановил.

Мне это запретили в третий раз за месяц, и в третий раз я послушался.

Дальше секунд десять шло вот так: я держал ручку и считал, сколько им осталось до колеи, и знал, что успел бы, и не двигал крылом, потому что за это в чужом полку бьют, а бумага, которую я привёз, стоит ровно столько, сколько она стоит без меня.

Тюрин довернул сам, и довернул поздно.

Мы разошлись: он влево, я вправо.

Делал он всё по строке — держал место, смотрел назад, — и строка была моя.

Первый прошёл над дорогой и дал одну короткую очередь; звук достал даже сквозь мотор, сухо, как рвут холст.

Сани встали, лошадь легла на бок.

Второй шёл следом, чуть выше. Я довернул, ручка была тяжёлая, восемьсот метров — не дотягиваю.

Он ушёл вверх, и ушёл легко.

Вторая пара опоздала на разворот. Они болтались низом и не успевали набрать.

Пока разворачивались, всё кончилось.

Оба собрались справа и вверху, постояли там секунд десять, посмотрели и ушли на запад.

Мы ходили над дорогой ещё двадцать минут, и было пусто.

Внизу горела полуторка. Возчик бил лошадь варежкой по морде — поднять. Лошадь не поднималась.

Пришли все. У Тюрина в правой плоскости нашли две пробоины, ближе к концу, и когда он их получил, не знал ни он, ни я.

Никого не сбили, никого не потеряли.

Дорога была прикрыта наполовину.

Разбор в чужом полку ведут так же, как в своём, только тебя на нём никто не знает.

Зотов сел на нары, положил планшет на колено и молчал первые полторы минуты, считая: сколько машин, сколько времени, сколько до темноты и хватит ли на завтра того, что осталось. Потом он спросил Тюрина, откуда пришли, и Тюрин ответил верно; спросил, кто должен был увидеть первым, и Тюрин, не поднимая глаз, сказал, что он.

— Я смотрел, товарищ капитан. — Тюрин всё-таки оторвался от бумаги. — Я смотрел, куда написано.

Зотов повернулся ко мне и спросил, что скажет прикомандированный, и в землянке стало слышно печку.

Я вынул тетрадь в четверть листа и прочёл то, что записал на земле, ещё не сняв шлема.

— Первое. Памятка, по которой сегодня работала пара, выведена на Як-1, и в ней этого не написано. На Яке ведомый занимает место сзади и выше, потому что у него есть чем это место держать. На вашей машине, с полной заправкой, при ведущем, который набирает по себе, ведомый его не держит. Я сегодня четыре раза не занял своего же места. Гость бы этого не заметил. Автор заметил.

Зотов не перебил.

— Второе. Пара разошлась правильно по строке и неправильно по делу: Тюрин ушёл влево, я вправо, и оба мы были по строке правы, потому что в шести строках не сказано, кто уходит первым и в какую сторону, когда идут с одной стороны и на одной высоте. Это не ошибка Тюрина. Это дыра в бумаге.

— Третье, — сказал я и остановился, потому что третье было хуже первых двух. — Третье. Я видел их раньше него на несколько секунд и не показал. Мне запрещено, и я выполнил запрет. Один заход по колее — это цена того, что я выполнил запрет, и я поставлю её первой строкой, выше первых двух.

Тюрин смотрел на меня, и я в первый раз за три недели пожалел, что вообще приехал в этот полк: человеку двадцати с небольшим лет только что при командире объяснили, что он выполнил бумагу правильно и всё равно вышло плохо, и объяснил это тот, кто бумагу написал, — а поправить теперь ничего было нельзя ни ему, ни мне.

Зотов смотрел тоже.

— Вы это в донесение так и напишете?

— Так и напишу.

— Сначала своё, потом наше.

— Своё первым. Иначе никто не поверит второму.

Он положил планшет рядом с собой на нары и потёр лоб раскрытой ладонью снизу вверх, как трут, когда не спали двое суток и знают, что не будут спать третьи.

— Ладно, — сказал Зотов. — Тогда так. Завтра иду я, ведущим, ведомым мне Тюрин Алексей, а вы третьим и смотрите. И условие я вам сейчас продиктую, а вы его впишете, если оно на моих машинах подтвердится.

Он подождал, пока я достану карандаш.

— Ведомый держит хвост ведущего, пока держит высоту. На моих машинах с полной заправкой он её не держит. Значит, режим набора ведущий назначает по ведомому, и назначает вслух, на земле, до вылета. Пишите: «набор — по слабейшему».

— Товарищ капитан, вы можете просто отдать это звену. Как памятку.

— Могу. — Зотов встал и подобрал планшет. — Мне же надо, чтобы оно летало, а не читалось. Значит, полечу я. И если на моих машинах оно не встанет, я вам это скажу так же вслух и при тех же людях, при которых вы сейчас сказали своё третье.