Четыре из девяти привели мы. Остальные пять пришли двумя партиями в начале месяца.

Гришин водил меня по стоянке и показывал людей.

Девять после училища. Двое из госпиталя. Семеро пришли зимой, поодиночке. И четверо тех, с кем я летал в сорок втором.

Показывал он их не по списку и не по эскадрильям, а по тому, что с каждым нужно делать.

— Этот считает хорошо, летает средне. Этому не давай второго вылета подряд, он на втором глохнет. Эти двое из одного училища и держатся вместе, разводить пока не буду. А вот этот, — Гришин остановился у четвёртого капонира, — лучше всех по кругу и хуже всех в зоне, и почему — понять не могу.

— Спрашивали?

— Спрашивал. Говорит, в зоне не видит землю и от этого спешит.

— Это ответ.

— Это не ответ. Это то, что он про себя думает. Мне надо, что он делает.

Записал я и его слова, и свой вопрос, и своё возражение — возражение потому, что оно вышло глупым: я по привычке принял объяснение человека за факт, а Гришин за десять месяцев без меня выучил то, чему я его не учил.

Из девяти к концу первой недели я знал по фамилиям шестерых, к концу второй — всех. Не оттого, что старался: записывать за девятью людьми, не различая их, физически невозможно. На третий день записи перестают сходиться, и приходится различать.

Двое из девяти за месяц не сделали ни одной ошибки, которую я мог бы записать. Это я тоже записал, отдельной строкой, и приписал, что не знаю, значит ли оно, что они хороши, или что смотрю я плохо.

К концу мая выяснилось, что второе.

Клюев. Гуськов. Ерохин. Тюрин.

Тюрин наконец получил машину — новую, четвёртую в ряду, — и, увидев меня, первым делом об этом сказал, и это было первое, что он мне сказал за десять месяцев. Шесть страниц Гришин собрал читать на второй день, вечером, в столовой: другого помещения на всех не было. Столовая была бревенчатая, с двумя окнами, и в ней пахло тем, чем пахнет в столовой, а на стене висела ведомость по столам, которую в тот вечер завесили простынёй.

Читал не он и не я. Читал Клюев — вслух, по бумажке, ровно и без выражения, как читают приказ.

Я сидел с краю и слушал свой текст чужим голосом.

Он оказался короче, чем я думал. Одиннадцать минут — а мне они показались четырьмя.

На третьем пункте один из тех, кто после училища, поднял руку и спросил, что делать, если ведущий не отвечает.

Клюев не стал искать в бумаге. Он ответил сам, и ответил не то, что там написано.

— Тогда отменяешь и докладываешь на земле. И отвечать будешь сам.

В бумаге стояло короче: отменяет ведомый, отмена не обсуждается. Про то, что отвечать будешь сам, там не было ни слова.

Я записал это себе и не поправил.

После чтения Гришин спросил, есть ли вопросы, и вопросов было четыре, и все четыре — от тех, кто после училища.

Старые не спросили ничего. Они это уже делали.

Назначил он его через день после того, как я в третий раз попросил.

Первые два раза он отказал, и отказал по делу: у него шли вводные полёты, машины были расписаны на неделю вперёд, а учебный бой — это два часа работы и две машины, снятые с ввода.

На третий раз я пришёл не с просьбой, а с расчётом: сколько вылетов уходит на то, чтобы девять человек после училища научились держать место, и сколько уйдёт, если они увидят, что бывает, когда его не держат.

Числа во второй половине расчёта я взял с потолка и честно об этом сказал.

— Вот за это и уважаю, — сказал Гришин. — Первую половину проверю. Вторую беру на веру, потому что проверить нельзя, а звучит похоже.

Учебный бой Гришин назначил на девятнадцатое.

Пара на пару, высота две с половиной, задача одной паре — атаковать, другой — не дать себя атаковать.

Ерохин вёл первую. Клюев — вторую.

Гуськов шёл у Клюева ведомым. Тюрин — у Ерохина.

На старте пахло травой и бензином, и трава уже была высокая — площадку косили под самолёты, а по краям не косили вовсе.

Я стоял с Гришиным и слушал наземную.

Наземная у них старая, с бензинового движка, и слышно через раз.

Гришин слушал не её. Он смотрел вверх и по секундам знал, где кто.

Я так не умел никогда.

Первые четыре минуты были обычные. Расхождение, набор, поиск.

Сверху шли четыре точки, и с земли они выглядели медленно и неопасно.

На пятой Клюев переменил сигнал.

Он сказал в эфир одно слово. Короткое, двусложное.

Я его не разобрал. Наземная в эту секунду хрипнула, и мне досталась половина: что-то на «-рка».

Гришин разобрал. Он к этой станции привык, а я нет.

Пара его развернулась, но развернулась не одновременно.

Гуськов пошёл на две секунды позже.

Две секунды. На земле — ничто.

За эти две секунды Ерохин прошёл в промежуток: Клюев оттуда уже ушёл, Гуськов ещё нет. С земли это выглядело так: четыре точки на секунду стали тремя и одной.

Ерохин условно сбил Клюева.

Второго захода он не делал: отвалил и ушёл вверх, а что вышел в хвост, доложил уже на земле.

Гришин рядом со мной сказал в землю одно слово, и слово было не про Ерохина.

Дальше пошло не по учебному. Гуськов доложил сразу.

— Ведущего потерял. Перестраиваюсь.

И перестроился. До сбора, не дожидаясь команды, и встал на место, где его было видно.

Год назад он этого не сделал.

Тогда он молчал восемь минут, а человек сел на живот в двух километрах, и машину не восстановили.

Восемь минут против ноля. Больше про это я думать не стал.

Сели все четверо, и садились в том порядке, в каком взлетали.

Разбор Гришин начал на стоянке, не заходя в помещение и не дав никому снять парашют.

Он делает так с сорок первого.

Первым говорил Ерохин, и говорил он не про себя.

— Сигнал был правильный, — сказал он про Клюева. — Обстановка переменилась, он переменил под неё. Всё верно.

— А что неверно?

— Он не убедился, что второй принял.

Клюев лямки не расстегнул и перчатки не снял.

— Ответ был, — сказал он. — Я его слышал. Ты мне это не докажешь.

— Не докажу, — сказал Ерохин. — Ответ был.

Он помолчал и нашёл вторую фразу.

— Ответил он тебе как ведомый. А смотрел он туда, куда ты его посадил смотреть. И разворот твой он увидел на две секунды позже, чем услышал.

Тишина стояла долго, и никто её не прервал: ни Гришин, ни молодые, ни я.

Гуськов смотрел в землю. Тюрин — на Клюева.

Потом Клюев расстегнул лямки и сказал: «Понял».

Я молчал, потому что у меня в шести страницах этого нет.

У меня написано: смотрят двое, второй смотрит вперёд по развороту. Про то, что будет, если ведущий переменит разворот, а второй об этом не узнает, у меня не написано ничего.

До этого они дошли сами, пока я сидел в комнате с окном во двор.

Гришин спросил Тюрина, что тот видел, и Тюрин честно сказал, что не видел ничего: он в это время держался за Ерохиным и смотрел, куда велено.

— Правильно, — сказал Гришин. — На то и велено.

Потом повернулся ко мне.

— Пиши.

Я достал бланк — тот самый, с тремя графами, — и понял, что графы под это в нём нет.

Есть графа «что делали», есть «что вышло», есть «кто назвал». А того, что случилось сейчас, ни в одну не положишь: сигнал был правильный, исполнение правильное, а вышло плохо.

Писал я на обороте — дословно, за Ерохиным, и надписал сверху его фамилию. Отдельной строкой, ниже, записал Гуськова: доложил о потере ведущего немедленно, перестроился до сбора.

Гришин прочёл и сказал, что вторую строку надо оставить отдельной, а не подшивать к первой.

— Почему?

— Потому что это разные люди и разные вещи. Ерохин сегодня умный. А Гуськов сегодня перестал бояться. Это дороже.

После разбора ко мне подошли двое из молодых, и подошли вместе, что бывает, когда договорились заранее.

Спросили одно: правда ли, что бумагу писал я.

Врать было глупо, и я сказал, что писал часть.