— Ой...
Алёнка испуганно выпучила глаза.
Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:
— Бу-у!
Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.
Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.
Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.
— Спасибо тебе, Василий-юродивый.
Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.
— Мяса подай гостю.
Та явно опешила.
— Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...
— Подай. — с нажимом повторил купец. — Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.
— Иван Ефимович...
— Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!
Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.
— Не побрезгуй, отведай. — Иван Ефимович подвинул блюдо в мою сторону.
Меня долго уговаривать не надо было. Я цапнул с блюда кусок, и сунул в рот. Хороша колбаса. Правда, соли маловато.
— Так, стало быть, Христа ради юродствуешь?
— Угу. — я кивнул с набитым ртом.
Иван Ефимович медленно задумчиво покивал, и вдруг резко ударил кулаком по столу.
— Так почто же ты, пёс лукавый, в пост мясо вкушаешь?! — с горечью спросил он. — Али я нехристя-безбожника в свой дом пустил? Говори, как есть, кто таков!
Глава 4
Кусок колбасы встал поперек горла.
— А мне ведь сразу показалось, что с тобой неладно... Чудной больно... Думал, дурак, да уж толкуешь складно да ладно, дураки так не умеют... Говоришь, Христа ради, а сам оскоромился, и креста перед едой не положил на чело... Как есть нехристь... А я тебя в дом пустил...
Иван Ефимович обхватил голову руками.
— Что и думать, не ведаю... Софья, как проснулась — радостная, улыбается. Говорит, сон, мол, батюшка видела, как сошел с небес ангелочек малый, весь золотом сияет, да молвил мне, что я теперь совсем здоровая... — глухо продолжал он.
Девочка увидела своего духа, будучи в физическом воплощении. Очень крепкая связь. У нее огромный потенциал.
— Кому и верить... Господи, помилуй... — Иван Ефимович перекрестился. — А ведь по всему выходит, что ты тать беглый... Из немцев, оттого и порядков наших не блюдешь... Личиной юродивой прикрылся... Какой грех на тебе, от кого таишься, про то и знать не желаю... А уж чем чудо творишь — одному Господу и ведомо, он тебе и судья, не я...
Я откашлялся.
— Иван Ефимович...
Он снова ударил кулаком по столу.
— Молчи, молчи, лукавый! — Иван Ефимович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. — Ты вот что... За Софью тебе век благодарен буду, молиться стану, за здравие поминать... А только уходи. Нет тебе места в этом доме. Не за грех твой тайный, за то перед Господом отвечать станешь, как время придёт... За ложь твою поганую. Уходи подобру. Так и быть, никому не скажу.
Я хотел было сунуть в рот ещё кусок колбасы, но вовремя одумался. Не стоило зря смущать человека, который и без того в полном смятении.
— Знаешь, что, Иван Ефимович... — сказал я негромко. — Ты вроде мужик толковый, неплохой. Не хочу, чтобы ты попусту терзался. Нет у меня ни греха за душой, ни худого в мыслях. Давай так: я тебе всю правду, как на духу, а ты уж сам реши, верить или нет. Договорились?
Он выпрямился, нахмурился и спросил с подозрением, словно ожидал какой-то совсем другой реакции.
— Мужики в поле пашут... Поклянешься?
— Легко.
— А крест поцелуешь?
— Да сколько угодно.
Иван Ефимович трясущимися руками вытащил из-под ворота рубахи немалый деревянный крест на длинном шнурке, и, не снимая с шеи, протянул мне.
— Целуй да клянись.
Я послушно трижды поцеловал крест.
— Так вот, Иван Ефимович, дело тут такое... Ты, в общем-то, прав. Я не местный, но никакой не немец. Русский я, с ног до головы. А порядков не знаю... Зовут меня Максим Юрьевич Романов, а вовсе не Васька-юродивый. Я врач, по вашему — лекарь, знахарь, что ли...
Иван Ефимович крякнул.
— Романов? А не из...
— Не перебивай, Иван Ефимович. Так вот... Родился я далеко в будущем, понимаешь? Лет через четыреста. Но так вышло, что там я умер, а здесь возродился, только вот сегодня утром, в теле вот этого самого Васьки. А заодно получил дар лечить больных.
Иван Ефимович нахмурился.
— А что, через четыреста лет уже и поста не блюдут?
Ох, Иван Ефимович, знал бы ты, чего там только не "не блюдут"... Кондратий бы тебя схватил, как пить дать.
— Там... Другие порядки будут. Да неважно это. Главное, что я не по злому умыслу, а по незнанию. Не колдун я, и не безбожник, и даже не тать беглый. В жизни никому зла не творил, и не собираюсь. Веришь ли, Иван Ефимович?
Тот поскреб переносицу.
- Там умер, стало быть, а тут воскрес... А складно выходит... И день-то подходящий... И имя подходящее, аккурат на Максима Исповедника...
Он глянул на меня.
— А ведь, коли не лжешь, по всему выходит, что ты блаженный и есть. Через благодать Божью воскрес да умение лекарское обрёл.
То есть вот такой вариант в его картину мира вполне вписывался, а что кто-то не в тот день кусок колбасы съел — так чуть не до истерики! Чудное время, однако.
—... а лгать ты, креста целовавши, не должен... — продолжал задумчиво уже больше про себя Иван Ефимович. — Стало быть, блаженный и есть... А что порядков не блюдешь, так на то и юродивый... Ох, Максим, Романов сын, запутал ты меня! Блаженный, юродивый...
Я поднялся.
— За еду спасибо, купец Ермолин. А скажи, где бы переночевать можно?
Иван Ефимович вдруг схватился за сердце.
— Так что же, выходит, я Божьего человека блаженного оскорбил да погнал? Ох ты мне... Господи, помилуй грешного...
Он повалился на колени, продолжая бормотать, и принялся кланяться лбом до земли.
— Помилуй, помилуй...
Я вздохнул. Происходящее начинало утомлять. То еретиком да беглым разбойником называют, то в ноги падают после рассказа, который в моем времени привел бы меня прямиком в психушку. Из крайности в крайность.
— Встань, Иван Ефимович, и успокойся. Ничего плохого ты не сделал, и греха на тебе за то нет. За семью да дом радел, дело благое. Встань, говорю, благословить тебя желаю.
Поднимать его пришлось силой, вставать добровольно Иван Ефимович категорически отказывался, продолжая колотиться лбом о землю. Я трижды перекрестил его.
— А все-таки скажи, где переночевать можно?
— Да куда же... Тут оставайся, нельзя божьего человека гнать... — забормотал Ермолин.
— Иван Ефимович... Охолони, а? Сколько можно, вроде мужик в летах, а паникуешь, как дитё малое. Нормально все, говорю, не в обиде я. А оставаться — хуже будет. Люди твои дворовые все шептаться станут да страху наводить, а там и по городу сплетни пойдут, жизни тебе да семье совсем не станет. Надо оно тебе? Вот и я думаю, что не надо. Говори, куда податься можно, да пойду я. А то дело к ночи, а в августе ночами зябко уже.
Иван Ефимович дрожащим голосом сказал:
— А там же, при церкви, богадельня есть... Божьего человека завсегда примут... вот я сейчас человека кликну да слово замолвлю...
Слово он замолвил крепко, потому что в церковную богадельню меня провели без всяких вопросов. И на этом мое впечатление о Москве шестнадцатого века, как о лубочном городе с открытки, рассеялось без следа. Богадельня напоминала в лучшем случае локацию из хорошего фильм ужасов.
Она представляла собой небольшое каменное строение в один этаж, с узкими окнами и скатной крышей, и находилась на самых задворках церковной территории.
