— Эй, парень! А подсобил бы, а?

Я заозирался по сторонам.

— Да ты, ты, чего башкой вертишь? Подсоби, говорю, вишь, как скрючило!

У одного из прилавков, с навесом и маленьким помещением позади, почему-то уже пустого, согнувшись и схватившись рукой за поясницу, стоял невысокий седобородый дедок в фартуке, и глядел на меня снизу вверх.

— Это ты мне, отец?

— А то кому ж... Мешок, говорю, в телегу подсоби закинуть. Ты вон каков здоровый, а меня прострел взял, чтоб его, — дедок ткнул корявым пальцем под прилавок, указывая на искомый мешок, закряхтел, пытаясь выпрямиться, но не смог, и досадливо махнул рукой, снова хватаясь за край прилавка. — Придётся домой ворочаться раньше сроку. Хлеб зазря пропадёт.

— Отчего ж не подсобить? — я охотно согласился, легко взвалил на спину холщовый мешок. Тот оказался совсем не тяжёлым, и от него вкусно пахло хлебом. — Куда нести, отец, где телега твоя?

Дедок махнул рукой за спину. Я обошел маленькую клеть, и в самом деле, позади стояла небольшая телега.

— А коня-то у тебя нет, что ли, отец? Сам телегу попрёшь, что ли?

Дед, ковыляя и по-прежнему держась за поясницу, вывалился из-за угла лавки.

— Как не быть? — проворчал он. — Внучок малый за конем побёг, скоро вернётся. Ох...

Он дёрнулся, скривился от боли и ещё сильнее согнулся. Я посмотрел на него с сожалением.

— Слушай, отец, а может тебе того, спину-то поправить?

— А ты что, костоправ? — дед подозрительно зыркнул из-под бровей. — Ты ж вроде служивый?

— Ну, костоправ не костоправ, а маленько умею.

Второй вопрос я предпочел не заметить, но старика на это внимания не обратил.

— Молод ты больно... — проворчал он. — Этому делу не один год учиться надобно. Хребтину мне сломаешь, ноги отсохнут, кому я потом старый да увечный нужен буду? Ох, помилуй, Господи, не приведи!

Он трижды перекрестился.

— Как хочешь, отец, дело твоё. Молод, не молод, а только в жизни-то всякое бывает. Было время, пришлось руку набить.

Если ты собрался опять заниматься чудесным исцелением, настоятельно советую сначала нормально поесть и выспаться. Твои ресурсы не бесконечны.

— Ну, пойду я тогда, отец, дай тебе Господь здоровья...

— Да стой же, — досадливо пробурчал дедок. — Взаправду умеешь, что ли?

Я кивнул. Глядишь, уболтаю, подлатаю деду позвоночник, а там и пожрать перепадёт. Зря у него, что ли, мешок хлеба?

— Ты у меня, отец, ещё вперёд внучка побежишь, как молодой. А то ведь так ты и на телегу не влезешь.

Старик мрачно проворчал:

— А то заботы у тебя другой посредь дня нет... Жалостливый шибко. Неспроста, поди? Чего взамен попросишь? Денег не дам, то сразу говорю.

Я довольно улыбнулся.

— Да мне бы, отец, хлеба краюху, вот и в расчёте будем.

Дед кивнул, смешно тряхнув седой бородой

— Вот то другой разговор. А то задарма нынче никому верить нельзя.

Иван Васильевич Калачёв оказался удивительным человеком, и едва ли не самым здравомыслящим из всех, встреченных мною к тому моменту в Московском княжестве. Ему было глубоко безразлично, кто я и откуда. Какие-то сомнения, если таковые у него и имелись, он держал при себе. На мою наспех придуманную легенду, что, дескать, пришел я из Пскова пытать удачи и искать работы, а здесь в темном переулке получил по затылку, лишился памяти, и юродствовал да побирался на паперти, покуда кое-какое соображение не вернулось, он лишь однажды согласно кивнул головой — дескать, сойдет. Лишь много позже я узнал, что, назвавшись так, собственноручно причислил себя к не самому уважаемому сословию "гулящих" людей, то есть слуг-вольноотпущенников, беглых крестьян, или должников, чья кабала закончилась оплатой долга или смертью кредитора. Представители других сословий — стрельцы, или "служивые", горожане, или "посадские", и, тем более, крепостные крестьяне, свободы передвижения не имели. Служивые прикреплялись к месту службы, и менять его могли лишь по приказу начальства, посадские повинны были платить "тягло" - что-то вроде налога на содержание слободы, причем считалось тягло общей суммой, и добрые соседи ревностно следили, чтобы никто из слободы просто так не ускользнул, чтобы не платить впоследствии его долю. О крепостных же и говорить нечего. К гулящим везде относились двояко, отчасти завидуя их относительной свободе, отчасти опасаясь, ибо законопослушные среди них были все же меньшинством.

Сам он был из посадских, и занимал небольшую избу в Калашной слободе, в получасе неспешной езды от рынка. Туда мы и двинулись после того, как я вылечил Ивану Васильевичу терзавший его "прострел". Сам пекарь и его внук Степан сидели в повозке, которую неторопливо тащил коренастый конёк, я же не стал утруждать животину, и шагал рядом,с удовольствием отправляя в рот куски вкусного калача. Калач по такому случаю пекарь щедро достал из мешка.

А предложил остановиться у него старик почти сразу, как я закончил "лечение". Процесс оказался совсем несложным, и собственный дух старика справился бы сам, если бы тот был немного моложе и имел чуть больше жизненной силы.

Для правдоподобности я от души намял ему поясницу кулаками. Иван Васильевич медленно и недоверчиво выпрямился, охая, ощупал спину, покрутился в стороны...

— Ручищи у тебя хуже клещей кузнецких... — проворчал он. — А ты, молодец, работу часом не ищешь? А то нам с внучком мешки с мукой таскать несподручно.

Родных у старика, кроме внука, не было. Отец ребёнка погиб аккурат восемь лет назад, в сражении под Москвой против войск крымского хана Девлета Гирея, а мать, единственная дочь Ивана Васильевича, умерла через год от кишечной хвори. Про себя я решил, что, скорее всего, это была дизентерия, и в очередной раз неприятно поразился состоянию медицины 16 века. Мальчишка остался сиротой, и суровый старик забрал его из опустевшей избы в Стрелецкой слободе к себе, вырастил, а теперь понемногу приучал к делу.

Перед выездом с рынка я решил, что всё-таки злоупотреблять добротой не стоит, подошел к Ивану Васильевичу, и, убедившись, что Степан не слышит (мальчишка увлеченно прилаживал повозку к упряжи конька), неловко сказал:

— Иван Васильевич, я, конечно, от крыши над головой и работы отказываться не хочу... Да вот только проблема есть. Я тут утром сегодня по глупости кое-где пошумел...

Старик зыркнул хмуро:

— Это где же?

Я вздохнул и почесал затылок.

— Ну... В Стрелецкой слободе.

— И сильно пошумел-то?

— Изрядно... Пару лиц попортил, да с головой тамошним повздорил. Думаю, искать меня будут. Как бы беды на тебя не навлечь.

Иван Васильевич задумался, покряхтел, пожевал губами. Потом молча стянул через голову потрёпанный фартук, вытряхнул его, аккуратно сложил узловатыми руками, и перекрестился.

— Против Господа или государя есть за душой чего?

Я честно помотал головой, потом подумал, вытащил из-под рубахи крест и приложил к губам.

Старик ухмыльнулся, замолчал ненадолго, а потом негромко сказал:

— Слава богу, опричное семя окаянное повывели... Ты, главное, мордой сильно не высовывайся первое время, а то вон, приметный какой. Служивые, в случае чего, по клетям не полезут, а наши не выдадут, есть мыслишка такая... Работник толковый на дороге не валяется. А ты ещё и костоправ отменный...

И он с удовольствием выпрямился и расправил плечи.

Иван Васильевич, узнав, что я бездомный и безработный, в самом деле предложил мне не просто помощь, а самую настоящую, официальную работу. Будучи посадским калачником, он имел право нанимать себе помощников. От меня требовалось взять на себя физически тяжелый труд в его пекарном деле, который сам он не мог выполнять в силу здоровья, а Степан - возраста. Взамен предложил стол и кров на первое время, а коли хорошо себя покажу - так и деньгу. Мне большего и не надо было, так что я с радостью согласился.