— Зараза, но не такая. Другая. Не такая страшная.

Андрей Яковлевич в сердцах сплюнул наземь.

— А чего тогда страху наводишь? Не темни, Максим, прямо говори, чего сказать хотел, нет у меня терпения нынче попусту болтать.

Удивительно было видеть обычно сдержанного голову в таком нервозном состоянии, но понять его было можно: больше половины испечённого сегодня хлеба пропадёт впустую, сколько это продлится — неизвестно, а тут ещё и новенький туману решил напустить.

По двору пролетел порыв стылого сентябрьского ветра, который пах близкими первыми заморозками и скорой зимой, и я невольно поёжился: старая, с чужого плеча, телогрейка тепла почти давала, а обзавестись собственной подходящей сезону одеждой я до сих пор не сподобился.

Андрей Яковлевич заметил и покачал головой:

— Одёжа у тебя — срам один, конечно. Юродивый на паперти и то лучше одет бывает. Не позорился бы, ведь не пьянь какая подзаборная.

Я поморщился и махнул рукой:

— Да всё недосуг, Андрей Яковлевич... Да и в холоде человек стареет медленнее. Ну да не о том ведь речь! Я ж чего пришёл? Андрей Яковлевич, я знаю, как слободу от напасти уберечь.

Голова задумался, несколько секунд смотрел на меня внимательно, затем медленно кивнул и сказал уже более спокойно и деловито, будто обрадовался подвернувшейся возможности не думать больше о неудачной торговле:

— Ну, коли так, пойдем в избу, потолкуем. Сдаётся мне, не на две минуты это.

Изба Андрея Яковлевича была больше нашей, светлая, чистая и аккуратная. Чувствовалось, в отличие от бобыльей берлоги Василича, присутствие женской руки. Полы выскоблены до белизны, печь побелена, на столе чистая скатерть, у стен тяжелые сундуки. Ни пылинки нигде, ни паутинки. В дальней стене маленькая, меньше человеческого роста, дверь — там, вероятно, находилась светлица, в которой проводила последние незамужние дни Марья Андреевна. Братья же Иван и Борис обитали в отдельной пристроенной клети с отдельным входом.

Я поискал взглядом красный угол, нашёл, машинально перекрестился.

— Марья! — строгим громким голосом произнёс Андрей Яковлевич. — Еду на стол подай.

За дверью светлицы раздался шум, и в избу выглянула Марья.

— Чего смотришь? — так же строго сказал ей отец. — Гость у нас. Стол накрой, а братьям в клеть снеси.

— Го-о-ость...! — насмешливо прыснула Марья. — Что, Максим, нешто уже все углы во дворе женихом моим посчитал, решил за дела взяться?

Я почесал бороду.

— Ну, Марья, иной-то раз и он меня, бывает...

Андрей Яковлевич цыкнул на дочь. Она притворно вздохнула, вышла из светлицы и направилась к печи.

— Иду-иду, батюшка... Воле твоей покоряюсь.

Она снова захихикала, а из светлицы раздался приглушённый возмущенный голос матери:

— Андрей, а ну не обижай девочку!

Марья засмеялась в полный голос, и украдкой показала мне язык, а Андрей Яковлевич вздохнул и развёл руками — вот так, мол, и живём.

На стол Марья поставила кашу — не разваренный овёс, а настоящую, пшённую: горячую, исходящую паром; ржаной хлеб, копчёное сало и свежий лук. От запахов у меня голова пошла кругом.

Андрей Яковлевич сел, как полагалось, во главе, меня усадил рядом. Отрезал себе изрядный кусок ароматного копчёного сала с темными прожилками, положил на ломоть хлеба, откусил, принялся жевать. Потом откусил от луковицы сразу половину, захрустел.

— Вот, Максим, видал? — сказал он, жуя, и продемонстрировал мне надкусанную луковицу так, словно она была итогом его долгого упорного труда. — Первое средство от всех хворей... Да ты не стесняйся, угощайся.

Меня долго уговаривать не пришлось, поэтому следующие несколько минут прошли в сосредоточенной тишине, изредка прерываемой хрустом лука. Наконец Андрей Яковлевич выскреб последние крупинки из миски, отодвинул её в сторону, неторопливо отёр бороду и глянул на меня.

— Ну, теперь сказывай, Максим.

Я, сытый и довольный, заговорил:

— В общем, Андрей Яковлевич, дело такое. Зараза эта переносится по воздуху, от больного человека к здоровому. Кто хворает, у того лихорадка, голова болит и кашель изводит. Кто посильнее да поздоровее, тот седмицу-полторы помучается, да и на поправку пойдет. А вот старики и дети малые могут и того...

Андрей Яковлевич поднял руку, прерывая меня:

— Чудно говоришь. Как это — воздухом? От воды нечистой, знаю, бывает, животом болеют. А воздухом — не слыхал.

— Ну... Вот так, Андрей Яковлевич. Зараза сидит в глотке, и с воздухом из больного наружу выходит. А ежели кто тот воздух вдохнёт, а здоровья, чтобы заразу сразу побороть, не хватит, так тоже захворает. Два-три дня на то надо, а до тех пор — неясно будет. Стало быть, коли из города хоть несколько человек придёт, у которых уже зараза сидит, так через седмицу вся слобода в лихорадке сляжет.

Крайне примитивное, конечно, изложение понятий о воздушно-капельном пути передачи инфекции и инкубационном периоде, но голове и того хватило, чтобы крепко озадачиться и задуматься. По лицу его видно было, как трудно даётся ему новая, непонятная информация. Он пожевал губами, порисовал что-то пальцем на скатерти, несколько раз огладил бороду, и глянул, будто в поисках совета, на иконы в красном углу. Наконец, снова поднял глаза на меня.

— Воздухом, стало быть... Чудно это, — повторил он, и вдруг проговорил негромко, с нажимом, чуть наклонясь вперёд над столом: — Ты, Максим, парень вроде неглупый, но порой как дитё малое, ей-богу. Знаешь, что с тобой за такие слова на людях бы сделали?

В мире, где болезни считаются воздаянием за грехи, такого вопроса следовало ожидать даже раньше. Я пожал плечами.

— Подозреваю, что ничего хорошего. Но мы же не на людях, Андрей Яковлевич? Просто два человека разговаривают. Один знает, что нужно делать, а другой имеет возможность это организовать. С молитвой, благословением, как положено. Если посчитает нужным, конечно.

Я выразительно глянул в тот же красный угол, и неторопливо перекрестился.

— На всё ведь воля Божья, так, Андрей Яковлевич?

Голова смотрел на меня несколько мгновений, затем фыркнул, и покачал головой:

— Шельмец... Бог с тобой. Коли знаешь, чего делать, так давай, говори. Послушаю, там решим.

Я кивнул удовлетворённо.

— Вот приятно, Андрей Яковлевич, дело с понятливым человеком иметь. Сразу видно: не о себе, о людях печёшься.

Я так же наклонился вперёд над столом, как сам голова минуту назад, и похожим же тоном произнёс:

— Скажи, Андрей Яковлевич, на сколько времени в слободе припасов хватит?

Калашная слобода, в отличие от Стрелецкой, не была крепостью с частоколом и воротами, городком в городе. Просто четыре десятка дворов, компактно расположенных в три короткие улицы, и объединённых общим делом. Каждый день отсюда на московский рынок под стены Кремля выезжали два-три десятка конных повозок, нагруженных свежим хлебом и калачами. Столько же каждый день после окончания торговли (успешной или не очень, тут уж как Бог пошлёт), возвращались обратно, принося звонкие монеты и свежие новости.

В таких условиях закрыть слободу на карантин изнутри было практически нереально. Однако именно это я и предложил сделать слободскому голове Андрею Яковлевичу.

— Две седмицы, Андрей Яковлевич. Может, три, как пойдет. Чтобы никто за пределы слободы ни ногой. Посторонних — не пускать, для того на улице людей поставить. Всех, кто сегодня с рынка вернётся, включая сыновей твоих, на два-три дня в избах закрыть, и смотреть, не захворают ли. Это можем мы с Никитой делать. Торговлю на это время, само собой, придётся остановить — благо, сам видишь, толку с неё нынче нет.

Голова выслушал меня внимательно, не перебивая, затем хмыкнул, тряхнул бородой, и сказал:

— Ладно. Можно. А зачем?

Тут настала моя очередь удивляться. Слов для ответа у меня так сразу не нашлось, потому что это казалось очевидным. Да и что я мог сказать? Что знаю заранее, что этот штамм гриппа агрессивный, эпидемия будет сильной и принесёт много жертв? Что, если не можешь спасти всех, надо сделать хотя бы то, что в твоих силах? Что даже несколько спасённых жизней стоят любых усилий..? Нельзя такое говорить. Заранее знать могут только колдуны, чернокнижники, ведьмы и прочая нечисть, а предсказания будущего церковью почитаются страшным грехом. О том, что мне нужен красивый пунктик в будущее резюме, и вовсе поминать нельзя.