Андрей Яковлевич подумал пару мгновений, кивнул и сказал:

— Ну, коли так...

— В избу-то девчонку снести бы, — проворчал Василич, но я возразил:

— Лишнее это. Там душно, а тут воздух свежий. Дверь закроем, укроем получше, и нормально будет. А ты лучше дров заново в печь кинь.

Андрей Яковлевича быстро скинул с себя сермягу, и заботливо укутал спящую дочь. Фёдор последовал его примеру.

Мужчин решили отправить в хлебную избу, чтобы не помёрзли коротать ночь на дворе. Лавок там не было, но была печь, а посидеть и на полу можно.

Я наконец вспомнил, что неплохо было бы одеться, натянул рубаху, схватил со стены телогрейку и вышел со всеми на двор проветрить голову.

Парни отправились к хлебной избе запаливать печь, а Андрей Яковлевич остался рядом со мной, стоял и молча смотрел куда-то в темноту улицы. Я усмехнулся про себя: ну чисто хирург и ассистент после сложной ночной операции, не хватает только стаканчика с растворимым кофе в дрожащих от напряжения пальцах.

— Максим, — сказал он вдруг куда-то в сторону.

— А?

Ко мне понемногу возвращалась уверенность в себе. Ну а что? Марья жива, все хорошо, тревожиться причин нет.

— Наперво — спасибо тебе. Кабы не ты, без дочери бы остались.

Я махнул рукой:

— Да ладно, чего уж... Как иначе-то?

Такое мы уже слышали и проходили, Андрей Яковлевич. Бумагу в поруку потом едва выпросил.

— А второе... Я ведь со псковскими, Шуйского людьми, намедни сам говорил, знакомец там есть, повидаться ходил... И не удержался ведь, спросил.

Я напрягся:

— И?

— А не было, говорит, у них во стрельцах никогда никакого Максима, который за лекарем в учениках ходил... — сказал голова ровным голосом.

Из хлебной избы доносились приглушенные голоса, над трубой потянулся первый, белый в лунном свете дымок, а мы стояли и молчали. Каждый думал о своём.

Первым не выдержал я:

— И что скажешь, Андрей Яковлевич?

— А что скажу... Поначалу думал прийти да к стенке тебя припереть, правды добиться — зачем, мол, темнишь, зачем лукавишь...

— А теперь?

— А теперь вот думаю, хорошо, что тебя к нам занесло. А откуда — дело малое.

Он вздохнул и после паузы добавил:

— Тайн у тебя за пазухой, чаю, немало, вон шрамов на теле сколько, да и Фёдор сказывал, а я по первости внимания не обратил... Да только там пусть и остаются, тайны-то. Я ведь за тобой долго приглядывал, куда да чего... на лиходея да душегуба не похож. Чудной только больно. Кто бы ты ни был, Максим, да откуда, — теперь ты наш, калашный. Свой. За то я тебе поруку даю.

Он повернулся и быстрым шагом направился к хлебной избе, но не полпути остановился, повернулся и добавил:

— А что там в избе было — того из нас никто и не видел.

Ну ладно. Уже неплохо.

Андрей Яковлевич скрылся в хлебной избе, где ребята уже зажгли лучины, приготовившись коротать ночь. Тусклый дрожащий свет падал сквозь дверной проём на улицу, играл бликами изнутри по стенам.

Я почувствовал, что меня клонит в сон — всё-таки исцеление Марьи, даже с чужой помощью, совсем даром для меня не обошлось. Что ж, буду надеяться, что Андрей Яковлевич — человек слова, и не забудет своё обещание. Я приоткрыл ему и остальным часть своей тайны, показал то, что невозможно было скрыть в сложившихся обстоятельствах, и рассчитывал на понимание и правильные выводы с их стороны. Бежать куда-то и искать новое пристанище не хотелось.

Дверь я открывал медленно, чтобы не скрипнула, а проходя по сеням, замер на мгновение и прислушался. Василич погасил все лучины, кроме одной, да и та уже догорала, с шипением роняя последние искры в плошку с водой. Марья лежала на моём тулупе, укутанная в несколько сермяг — только нос наружу, но дышала, спокойно, ровно и глубоко. Мать сидела на лавке рядом и клевала носом. Увидев меня, вздрогнула, выпрямилась, но я прижал палец к губам и показал ладонью — сидите, мол, все в порядке. Она медленно кивнула и снова уселась удобнее. Мать Марьи была невысока и широка в кости, и сейчас, сидя вот так над дочерью, в полутьме, очень напоминала курицу-несушку, которая заботливо и трепетно оберегает потомство.

В избе я на ощупь улёгся на сундук, куда Василич накидал каких-то тряпок, и поджал ноги, но даже так для моего роста сундук был маловат. На зиму надо будет лавку из сеней перетащить. Сам старик уже сопел у другой стены.

С печи послышался шорох:

— Дядь Максим, чего там такое?

— Да ничего, Степан, спи, — пробормотал я, уже засыпая.

Теперь можно и поговорить.

... серьёзно?

Более чем. Ты, кажется, совершенно не понимаешь, что произошло.

Я даже не особо помню. Главное, Марья жива и здорова. Отстань.

Забирать чужую живу запрещено. На такое способны считанные единицы, и неосознанно это не сделать.

Ну и?

Ты ведь не знал, что так можно? Ты получил это из его памяти, как и умение драться.

Не вопрос. Констатация.

Да.

Пауза.

Тебе следует быть очень осторожным, Максим. Ты обладаешь силой, масштабов которой не осознаёшь в полной мере. О

Хорошо. Буду. Всё?

Нет. Есть ещё кое-что. Ты вышел из своего тела и слился с живой. И не хотел возвращаться. Мне стоило немалого труда тебя вытащить. Я существую очень долго, но такого не видел. Твоё желание спасать людей в сочетании с его навыками владения живой дают что-то принципиально новое. Это... невероятно. Человек не должен, не может по своему желанию перемещаться между уровнями бытия. И самое странное, что я не смог тебя остановить — а я пробовал.

Я случайно, больше не буду, честное слово.

Мы оба прекрасно понимаем, что будешь. И может получиться так, что я не смогу при необходимости помочь, пока мы не разберёмся, как это работает.

Ну вот когда разберёмся, тогда и подумаем. Вперёд давай забегать не будем, там по ситуации посмотрим, окей? Всё, конец связи.

Очень хотелось спать.

Марья проснулась вечером следующего дня, лишь однажды за это время открыв глаза и едва слышно попросив воды. Напилась, не вставая (мать поддерживала одной рукой её, другой — кружку, словно возилась с малым дитём). Весь день Андрей Яковлевич, жена его Ирина Романовна и Фёдор оставались у нас, братья же девушки и Степан-большой с рассветом разошлись по домам.

Через двое суток уже ничто не напоминало о перенесённом состоянии и той страшной ночи, которая связала нас всех крепче любых клятв.

Я осматривал Марью дважды в день в присутствии матери, внимательно аускультировал лёгкие, сердце — но ничего не находил. Девушка была абсолютно здорова. Разумеется, украдкой я проверял и состояние ребёнка во чреве, и там тоже все складывалось благополучно.

— Всё в порядке, Ирина Романовна, — сказал я, убирая за пазуху стетоскоп. — Здоровее всех. Можно и замуж.

Жена Андрея Яковлевича поднялась с лавки и поклонилась — не земно, не в пояс, ровно настолько, чтобы дать понять: должное мне отдают, но относятся с подозрением.

— Спасибо тебе, Максим-лекарь, — сказала она чуть суховато. — Век за здравие твоё буду молиться.

Марья же со мной говорить не осмеливалась после того, как узнала, в каком состоянии находилась передо мной той ночью. Даже глаз не поднимала — смотрела только в пол. Ей, весёлой и озорной, вынести такой стыд было очень трудно. Моя должность слободского лекаря не отменяла того, что Марья была незамужней девушкой, и предстала перед посторонним мужчиной в весьма непотребном по нынешним меркам виде. Благо, что свидетелей тому, как без пяти минут жена наследника одного из самых крепких дворов слободы выходит, поддерживаемая под руки с обеих сторон отцом и матерью от старого калачника, у которого обретается невесть откуда взявшийся молодой неженатый племянник, не нашлось, а из находившихся тогда в сенях языками, разумеется, никто не трепал. Слухов и сплетен удалось избежать.