Услышал.

В церкви, как всегда, было темно и прохладно. Огоньки многочисленных свечей под иконами трепыхались от воздуха, поднятого движением людей, и по ликам святых пробегали суетливые тени.

В воздухе висело напряжение. Люди выглядели тревожными и взволнованными. Слухи о болезни уже расползались, но чего ожидать, никто точно не знал. Неизвестность пугала сильнее.

Я встал у стены сразу у входа, чтобы видеть всех. Людей пришло много, намного больше, чем в обычный воскресный день. Много было незнакомых лиц, из других слобод. Андрей Яковлевич со всем семейством стоял далеко впереди, Василич и Стёпка - рядом с ним. Там же Григорьевы, чуть дальше Никита-зелейник с женой и маленькой дочкой, Алексей Матвеевич, Семён Григорьевич и другие наши старшие. Я медленно огляделся.

Рядом с мной - молодой парень, шмыгает носом, то и дело утирается рукавом. Глаза красные - наверняка лихорадка. У дальней стены старик, надсадно кашляет, держится за грудь. На него косятся, отходят подальше. Женщина с ребёнком, наши, калашные - девочка лет пяти выглядит вялой, сонливой.

Андрей Яковлевич обернулся, поймал мой взгляд и коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Появился отец Михаил в темном облачении, расшитом крестами, осмотрел зал и начал читать молитву размеренным монотонным голосом. Прихожане повторяли за ним. Я слушал краем уха, крестился и кланялся вместе со всеми, а сам наблюдал. Кашель то и дело раздавался то в одном углу, то в другом. Я всматривался в полумрак, выделял своих , запоминал лица. Люди стояли плотно, плечом к плечу. Ситуация — хуже не придумаешь. К концу службы вирус практически наверняка проникнет в дыхательные пути каждого, а дальше — как повезёт.

Служба шла часа полтора. В помещении стало душновато, несмотря на холод снаружи, а от долгого стояния затекли ноги. Я переминался на месте.

Наконец отец Михаил взял с престола обеими руками тяжелый, потемневший от времени, деревянный крест. Он поднял его высоко и повернулся к восточной стороне, где из-под крыши пробивался слабый утренний свет.

— Господи, помилуй! — негромко, но твёрдо, произнёс он, и мы все повторили за ним. Момент получился таким сильным, торжественным, а отец Михаил выглядел настолько величаво, что мне даже стало немного неловко.

Он повторил действо ещё трижды, поочерёдно на каждую сторону, после чего возложил крест на аналой, отступил назад и трижды медленно перекрестился. Строгое лицо его в этот момент буквально светилось.

— Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твоё славим! — возгласил он, голос его, теперь уже громкий, звучный и властный, эхом отозвался под самыми сводами.

Мы всем склонились в поклоне, а отец Михаил чуть выждал и добавил:

— Молитесь, братия, с верою и упованием. Крест — наше оружие и щит, а Господь — защитник и спаситель.

Он вдруг посмотрел на меня, прямо через весь зал, будто видел с самого начала: строго, сурово, словно последние слова предназначались именно мне.

Когда служба закончилась, люди потянулись к выходу. Я вышел в числе первых и снова встал недалеко от дверей, чтобы поймать Андрея Яковлевича. Попутно следил за теми, кого приметил внутри. Парень, что стоял подле меня, куда-то исчез. Плохо. Пошёл разносить заразу. Женщина с девочкой из нашей слободы прошли мимо, мать держала девочку на руках, та выглядела вялой, бледной. Плохо. Надо запомнить, позже проверить.

Подошёл Андрей Яковлевич.

— Ну что?

Я помолчал, вспоминая тех, кого смог определить как возможных больных.

— Плохо дело, Андрей Яковлевич. Больных много. Наших пока не очень, но, боюсь, завтра-послезавтра...

Я перечислил всех. Голова нахмурился.

— Всех по домам?

— Угу. Боюсь только, как бы не поздно было.

Показались Василич и Стёпка.

— Дядь Максим, дядь Максим, домой-то идёшь?

— Вы ступайте, а у меня тут ещё дела кой-какие.

Судя по ослепительно белому солнцу на безоблачном небе, было ещё довольно рано — часов десять утра, максимум одиннадцать. Успеть сегодня нужно очень многое.

Василич, как обычно, что-то резко и недовольно проворчал, и поковылял прочь. Стёпка вприпрыжку побежал рядом.

Я услышал сильный кашель и обернулся, разыскивая источник в потоке людей, идущих прочь. Деду, который в церкви кашлял и держался за грудь, явно стало хуже: он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и никак не мог откашляться. Наконец кое-как он сплюнул в прихваченную ночным холодом пожухлую траву, выпрямился и часто шумно задышал. Хуже всего, что был он один. Я молча указал на старика Андрею Яковлевичу. Тот сначала не понял, потом быстро кивнул и заозирался вокруг.

— Кисловские это... — бросил он мне. — Сейчас кого из старших ихних найду, видал тут...

Он выцепил взглядом кого-то среди редеющей толпы, и замахал руками, подзывая, потом не выдержал и сам быстрым шагом побежал в ту сторону. Шепнул кому надо пару слов, через мгновение деда под руки подхватили двое мужчин, и повели прочь. Я подошёл к тому месту, где стоял дед, и присел на корточки, осматривая траву. Разглядеть что-то в месиве притоптанной травы и земли было сложно, но я знал, что именно ищу.

Вот оно. Сгусток мокроты. Тёмно-зеленая: скорее всего, стафилококк, клебсиелла или синегнойная палочка. Судя по одышке, пневмония. Лёгкая работа для антибиотиков двадцать первого века, и практически приговор в веке шестнадцатом. Я медленно выпрямился. Завтра таких стариков может стать намного больше.

Вернулся Андрей Яковлевич.

— Лекарю тамошнему покажут...

Я кивнул, хотя знал, что спасти несчастного старика вряд ли уже кто-то сможет. Вылечить воспаление лёгких на ослабленном организме без антибиотиков, одними травами и молитвами — даже не лекарский подвиг. Это чудо.

— Максим, это же она, хворь эта? А ежели у нас такое будет — сдюжите с Никитой? — требовательно спросил голова.

Отвечать не хотелось, но пришлось.

— Нет, Андрей Яковлевич, — с тяжёлым сердцем сказал я. — Такое — не сдюжим. Потому и надо было заранее, чтобы до такого не дошло... И вот ещё что...

Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.

— А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... — я заштриховал прутиком овал, — тоже. Сможет кто выточить такое?

Голова пожал плечами.

— Любому ложкарю минутное дело.

К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.

Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных — ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше — в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.

Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.

Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих — не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:

— Есть будешь?

Я покачал головой.

— Не, спасибо...

Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.

— Что, плохо дело?

— Угу, — ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.

Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:

— Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.

Спустя девять лет после пожара, устроенного Девлет-Гиреем, Москва снова полыхала. Но в этот раз огонь уничтожал не избы, палаты, амбары и конюшни. Пламя лихорадки пожирало человеческие тела.