Андрей Яковлевича я встретил минут через пятнадцать у главного входа. Остановил, поздоровался и честно признался, что посмел просить отца Михаила велеть прихожанам в ближайшие две седмицы сидеть дома, носа в общественные места не казать, и вообще свести к минимуму все контакты — словом, о самоизоляции, как в далёком во всех отношениях 2020 году.

Но голова, противу моего ожидания, злиться и отчитывать меня за самоуправство не стал. Он не особо выслушал мой сбивчивый рассказ, коротко кивнул, перекрестился, глядя на распятие над входом в церковь, и поклонился.

— Господи, помилуй мя, грешного... — выдохнул он чуть слышно в холодном утреннем воздухе, и повернулся ко мне. Выглядел Андрей Яковлевич уставшим и встревоженным.

К церкви Рождества Богородицы понемногу с разных сторон стекались прихожане из окрестных слобод: Столешников, Кисловской, Звонарской. Калашная слобода лежала дальше других, и знакомых лиц я пока не видел.

Андрей Яковлевич аккуратно взял меня за локоть, и отвёл в сторону, чтобы не мешать прибывающим.

— Я тут, Максим, поговорил уже кое с кем... — сказал он глухим, каким-то чужим голосом, глядя куда-то в сторону. — Это из ваших краёв пришло, из псковских. Скопина-Шуйского люди принесли, сказывают. Он ещё в августе к государю прибыл, на постой у стрельцов встали...

Он обречённо махнул рукой.

— Там уже вся слобода две седмицы в лёжку лежит... В Басманной вчера только от лихорадки четверо померли... В Кисловской двое...

Андрей Яковлевич сильнее стиснул мой локоть, заставив меня склонить голову, и приблизил лицо к моему.

— Нам такого не надо, Максим, — сказал он с нажимом. — Господь пока миловал, а завтра что будет, не ведаю... Так что, ежели ты наверняка знаешь, как слободу уберечь — делай. Никита тебе в помощь. Я, ежели что, покровительство окажу.

Он ещё понизил голос, и добавил почти шёпотом:

— Сдаётся мне, Максим, что ты прав был. Не к добру это, просто не все покуда поняли. Тут не о награде думать впору, а как бы людей уберечь, да самим уберечься.

От услышанного по спине моей пробежал неприятный холодок. Насчёт того, что грипп в Москву принесли люди Скопина-Шуйского, я, конечно, сильно сомневался. Во-первых, тогда было тепло, почти жарко, грипп в таких условиях практически не распространяется. Во-вторых, с момента его прибытия прошло больше месяца. Вся Москва успела бы по кругу два раза переболеть, но начинала полыхать только сейчас.

Впрочем, откуда зараза пришла, сейчас совсем не важно. Важно не дать ей пойти дальше. Андрей Яковлевич сказал правильно: если судить по последним вестям, о награде думать уже не приходится. Буквально вчера я заполучил его в союзники благодаря этой теме, сегодня мы оба точно так же сошлись во мнении, что недооценили угрозу: несколько дней назад о болезни никто не слыхал, а сегодня уже первые жертвы.

Я тоскливо огляделся по сторонам. Люди прибывали. Всего через пятьсот лет прямо на этом месте вырастут новые храмы — небоскрёбы, офисные и торговые центры, иконами станут новые модели смартфонов, молитвами — аутотренинги на "успешный успех". Жизнь изменится, люди изменятся, появятся новые препараты и методы лечения, но лучшим средством против распространения респираторных инфекций по-прежнему останется карантин. В две тысячи двадцатом мы все об этом вспомнили... или точнее будет "вспомним"? Точно так же карантин будет вызывать в массах недовольство и отторжение, и точно так же кому-то придётся первым взять на себя ответственность и озвучить мысль вслух. Что ж, видимо, здесь и сейчас этим "кем-то" суждено было стать мне.

Я осторожно высвободил руку, кривовато усмехнулся, и сказал:

— Что могу — сделаю, Андрей Яковлевич. Но, сам знаешь, чудеса только Ему под силу.

Нельзя было показать, что я и сам растерян и в какой-то степени напуган. Эпидемию гриппа я собирался использовать как своеобразный трамплин, надеясь за счёт своих знаний и умений продвинуться немного вверх, а теперь выходило, что в первую очередь придётся всерьёз бороться за жизни людей. Просто потому, что больше некому. Потому, что для всех остальных это кара за грехи и проверка веры. Потому, что иначе я не могу,

Голова ещё несколько мгновений смотрел на меня пристально, цепко, будто собираясь сказать ещё что-то важное, но в итоге лишь сухо произнёс:

— А по мне, хоть бы и чудеса... Я, Максим, иной раз до жути невнимательный и забывчивый бываю... Глянь-ка, вон дядька твой с мальцом идут.

Он ткнул пальцем мне за спину, а я лихорадочно обдумывал услышанное. Что за ерунда, что за намёки? Неужели я где-то снова прокололся? Кому-то мои методы лечения показались подозрительными? Донесли...? А только ли голове...? Сердце бешено заколотилось. Я несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, и усилием воли перенаправил потоки живы от надпочечников к сердцу — фокус, всего месяц назад казавшийся мне волшебством. Но тренировки с Фёдором и его братом, и практика концентрации делали своё дело исправно, тут дух не лукавил: мой уровень владения живой значительно вырос. В голове сразу прояснилось, сердце успокоилось. Я сделал ешё один глубокий вдох, выдох... Разберёмся. Голове я нужен, прямо сейчас он меня не сдаст, даже если что-то подозревает, а там видно будет.

За спиной раздалось покашливание, и я обернулся.

— Ну прям вдвоём встречают, что за честь такая... — проворчал Василич с недовольным лицом, быстрым привычным движением перекрестился трижды, и поклонился. Стёпка повторил за дедом.

— Чего убёг-то спозаранку, не дождался? Я уж думал, случилось чего.

Вместо меня Василичу ответил голова:

— Ты уж не серчай, Иван Васильевич. Максим по моему поручению нынче трудится.

— Ишь, деловые все какие... Пойдём, Степан, нечего попусту лясы точить, не за тем мы тут.

Старик проковылял внутрь, в полумрак церкви. Стёпка сначала чуть замешкался, глядя то на меня, то на Андрея Яковлевича, затем шустро юркнул следом. По пути успел пискнуть "здравь будь, Андрей Яковлевич" и получить от того одобрительное похлопывание по плечу.

— Дядька-то твой совсем сдал, — заметил голова.

Я снова почувствовал укол совести. Даже посторонний человек сразу подметил, а я...

— Ну так возраст никого не красит, Андрей Яковлевич, — стараясь, чтобы голос мой звучал убедительно.

— И то верно... Сколько лет-то ему?

— А кто ж его знает? Он, поди, и сам со счёта сбился давно.

Голова фыркнул.

— Ты уж за стариком смотри получше, племянничек. У нас в слободе с фамилией, почитай, только Григорьевы да он и есть.

А ведь действительно... Об этом я никогда не задумывался, но выяснять сейчас, как так вышло, было не место и не время, так что я положил себе на будущее. Стёпку надо будет расспросить, малец о жизни в слободе осведомлён получше некоторых взрослых.

Андрей Яковлевич вошёл внутрь, а я спустился с крыльца и завернул за угол.

Теперь слушай меня. Я знаю, что ты слышишь. Ты никуда не исчезал. Я тебя чувствую. Можешь сколько угодно обижаться, что я не пляшу под твою дудку, и делать вид, что "связь ослабла", но моё здоровье — твоя работа, и сейчас ты будешь трудиться. Я бы справился сам, но буду вынужден заниматься другим. Как только я войду, ты направишь все возможные резервы на усиление местного иммунитета верхних дыхательных путей, и сделаешь всё, чтобы я не заразился. Слизь. Лимфоциты. Иммуноглобулины. Интерфероны. Понял меня?

Я даже не говорил вслух, просто громко думал внутрь себя. Дух не мог не услышать, теперь я знал это наверняка. Он выдал себя с головой там, в бане, когда не дал мне попытаться исцелить Василича. Он всё это время был рядом, следил за тем, что со мной происходит, и в критический момент не смог остаться в стороне — появился, чтобы не позволить мне совершить опасную ошибку. Значит, услышит и сейчас.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем в горле и носу защипало, а в голове пронеслось едва слышное "хорошо".