— Вот это дело, это я мигом! — обрадовался я.

Через пару часов баня прогрелась. Стёпке вместе со старшими не полагалось, он мылся последним, да и тесновата была банька для троих сразу. Внутри было полутемно, пахло деревом, раскалённым камнем, горячей водой и берёзовым веником. "Баня без веника — одно баловство", как утверждал Василич. В топке трещали дрова, в трубе яростно завывал огонь, пытаясь вырваться на свободу.

Я забрался на верхнюю лавку, улёгся на спину и с наслаждением вытянулся во весь свой немалый рост. Василич щедро плеснул на камни водой, в которой запаривался веник, и через пару мгновений пространство заволокло горячим душистым паром, окончательно скрывшим все вокруг. Я закрыл глаза и медленно вдохнул полной грудью.

Внизу скрипнула лавка, раздался короткий старческий вздох. .

— Чего к голове опять ходил? Чего задумал? — негромко спросил откуда-то невидимый Василич через пару минут.

— Да вот мысли кой-какие есть. Будем слободу от хвори спасать, — лениво отозвался я, не открывая глаз.

Послышался короткий смешок.

— Чего? — спросил я.

— Доиграешься ты когда-нибудь, вот чего, — проворчал Василич, и добавил то ли с презрением, то ли с жалостью: — Спасатель...

Я вздохнул. А так всё хорошо начиналось...

— Ну а что плохого, если я помочь хочу? И могу?

Василич долго молчал, и заговорил, когда я уже решил, что ответа можно не ждать.

— У нас таких, как ты, раньше за дурачков блаженных держали, Максим.

— Э, а оскорблять зачем?

Я приподнялся на локте.

— Чтобы понял, что всем не поможешь.

Пар понемногу рассеивался и оседал. Василич, кряхтя, слез с лавки, зачерпнул из лохани деревянным ковшом ещё березовой воды, и снова плеснул на камни. Тут мы с ним сходились во мнении: в бане должно быть горячо.

Новая порция пара с шипением взметнулась вверх, разворачиваясь густыми клубами. Василич бросил ковш в лохань, не обращая внимания на брызги, и полез обратно на лавку.

— Ох, — простонал он, укладываясь. — Кости погреть...

Какое-то время молчали. Я наслаждался жаром, ароматом трав и покоем, Василич "грел кости".

— Одному поможешь — поблагодарят, — сказал вдруг старик. — Двум — по плечу похлопают. Трём — не заметят. Сотне — спросят, почему долго копался.

Он закряхтел, переворачиваясь и подставляя жару от печи другой бок.

— А кто от всей души всех спасти хочет — того свои же на кресте и распнут. И тебя туда же, коли не угомонишься.

Он горько засмеялся, но смех быстро превратился в кашель.

— Не заслужили мы, чтобы спасать нас, Максим. Мелкие да злобные. Потому и Он ждёт, смотрит, когда повзрослеем да одумаемся.

Второй человек за день говорит мне, что активное "спасание" — дело неблагодарное. Слова другие, а смысл тот же. Интересно, это время так на людей действует, или мы всегда такими были и будем, а я просто наивный идеалист?

Ну, даже если и так, выбора у меня немного. Эпидемия — лучший момент, чтобы проявить себя, засветиться, и сделать это надо наилучшим образом, чтобы за спиной образцового управленца Андрея Яковлевича, уберёгшего вверенный ему район от ненужных жертв, все интересующиеся непременно видели бы молодого слободского лекаря Максима, сына Юрьева.

— Так что ж теперь, Василич, и не делать никогда ничего, раз на всё Его воля?

— Отчего ж? Делай, коли душа иначе не может. Только не жди, что в ответ всегда всё будет так, как хочешь, — равнодушным голосом ответил Василич и снова закашлялся.

Он снова слез с лавки.

— Веник-от возьму, да париться станем...

Свежий берёзовый веник он вытащил из лохани и теперь тряс над каменкой, прогревая. Я смотрел на спину Василича, и мне вдруг показалось, что старик выглядит каким-то особенно худым, осунувшимся и болезненным. Кожа серая, землистая, обвисла, будто с чужого плеча. Странно, с чего бы это...?

Нехорошее предчувствие кольнуло внутри. Я спрыгнул с лавки, как мог, быстро, чтобы не поскользнуться на сыром полу, подошёл и положил руку на плечо Василичу.

— Давай сначала я тебя, что ли...

А сам уже закрыл глаза и смотрел.

Желудок. Отдаленные очаги в костях таза и позвоночнике.

Гляньте, кто вылез... Впрочем, я уже и без подсказки духа видел всю картину.

— Василич... — кое-как смог выдавить я.

Старик дёрнул плечом.

— Ну чего "Василич", чего? Опять чудесишь?

Он бросил веник обратно в лохань, отчего половина воды выплеснулась на пол, повернулся и мрачно уставился на меня.

— Увидел, стало быть, — произнёс он. Не спрашивал — констатировал факт.

Я жалобно кивнул.

— Василич, да как же... Да ты ведь... Давно ли?

— С весны, почитай, гложет, — буркнул старик и пожал плечами — какая, мол, разница? — А нынче, видать, пора моя пришла. Пища в чрево вовсе не идёт.

С весны. Полгода. А я заметил и понял только сейчас. У человека, которого видел каждый день. Скотина ты слепая, безмозглая, Макс... О важных делах, значит, думал, а прямо под носом... Вечные боли в костях, однообразный скудный рацион, спешка обеспечить будущее Стёпке... Старик ведь знал, да и словами не раз намекал, но мне, дубине, видать, только прямо говорить и можно.

Исправлю. Смогу. Прямо сейчас. Вырву. Изведу.

Я схватил Василича за сухие плечи, голубые нити-щупальца моей живы, видимые только мне, послушно взвились, замерли на кончиках пальцев, как охотничьи псы в стойке — цепкие, голодные. Только укажи, только спусти.

Даже не пытайся. Не твой уровень. Это тебе не грыжа межпозвонковая. Погубишь и себя, и старика.

— Заткнись! — заорал я куда-то в низкий потолок бани. Василич посмотрел на меня непонимающе, затем усмехнулся.

— Всё-то юродствуешь... Осторожнее будь.

Он спокойно убрал мои руки, и я стоял перед ним, растерянный и беспомощный.

— Мне чудеса твои нынче без надобности, Максим. Я перед Господом предстать не боюсь. Избу и дело на тебя оставлю. Об одном прошу — внучка сбереги.

Василич снова подхватил сырой тяжелый веник и шумно встряхнул над потрескивающими от жара камнями. Зашипели упавшие капли.

— В кабалу не пусти. И в монастырь. А то слыхал, о чём молится тайком ночами. Думает, я сплю. Голова у него светлая. Пусть живёт.

Он махнул веником, подняв волну обжигающего воздуха.

— А ну лезь на лавку, зря я, что ли веник парил...

Раннее утро двадцать седьмого сентября, дня Воздвижения Креста Господня, выдалось ясным, тихим и холодным.

Я стоял у церкви Рождества Богородицы, рядом с Андреем Яковлевичем. Неловко было, но так распорядился он сам: дескать, пусть в случае чего люди видят и знают, что ты со мной заодно, а не своевольничаешь.

Разговор с отцом Михаилом, на который я все-таки, собравшись с духом, решился, завершился ничем. Мягкий и спокойный обычно отче выслушал меня, и вдруг нахмурился.

— Не дело задумал, чадо. Хворью Он крепость веры нашей испытывает, верою и исцеление приходит. Может, и хорошего ты хочешь, но супротив воли Его идти не моги.

— Так ты сам ведь благословил, отче! — набычился я.

— А теперь вот думаю, не на дурное ли дело? — неожиданно резко ответил отец Михаил. Разговор ему явно не нравился.

— Отче, так ведь люди же! — я ткнул рукой куда-то в сторону слободы.

— На все Его воля! — отец Михаил повысил голос и даже как-то потемнел лицом. — Кто верой силён, тот исцелится! Не тебе решать! Ступай, чадо, и не богохульствуй! А коли узнаю, что дерзнул-таки, так, считай, благословения моего и не было!

Он развернулся, открыл маленькую деревянную дверку, и скрылся в полумраке внутренних помещений церкви, а я медленно побрёл вдоль деревянной стены ко главному входу.

Голове придётся признаться самому, пока о разговоре ему не поведал отец Михаил. Злиться будет, что через него полез, ну да чего уж теперь. Я от своего все равно не отступлюсь.