— Так ведь... Люди-то, Андрей Яковлевич... — промямлил я. — Чтобы не хворали зря, не мерли...
— На всё воля Божья, Максим, — напомнил мне голова. Напомнил и предупредил сразу.
Помолчали. Андрей Яковлевич задумчиво скрёб ногтем скатерть, не глядя на меня, и от звука этого по спине моей пробегали неприятные мурашки. Я уже начал думать, что голова зачем-то задался целью проковырять в скатерти дыру, когда он наконец поднял взгляд.
— Молодой ты, Максим, и добрый. Вижу, что хорошего хочешь, — он вздохнул. — Да только я головой тут, почитай, скоро как седьмой год стою, насмотрелся всякого, и вот что скажу тебе: люди, они не всегда хотят, чтобы ты им по-твоему хорошее делал. Они нужно, чтобы ты им делал хорошее по-ихнему, чуешь разницу? А ежели силой, так и взбрыкнуть могут. Или покорятся, но обиду затаят, а потом, при случае, припомнят.
Удивительным образом Андрей Яковлевич сформулировал и высказал то, что я знал все своё время работы врачом в прошлой жизни. Если человек не хочет лечиться — медицина бессильна. А уж не хотеть можно по разным причинам: не верить в болезнь, не верить в её плохой, или, наоборот, хороший исход, когда уже совсем сил не осталось... Да много чего.
— По-простому, Максим, по-человечески, я тебя понимаю, — продолжал Андрей Яковлевич. — И чего ты хочешь, понимаю. Только вот по-человечески тут нельзя. Не получится. Людьми верховодить, Максим, это тяжкий труд. Тут человеческому не место. Запомни, неровен час, самому когда доведётся...
В избе повисла тишина, только из-за двери светлицы доносилось тихий, едва слышный голос жены Андрея Яковлевича: она напевала какую-то песню. Почти как домашнее радио, подумал я. Шьёт, наверное, или вышивает, готовит дочери приданое, которое скоро понадобится. Сама Марья, как ушла в клеть к братьям, так и не показывалась.
Андрей Яковлевич молчал, а я пребывал в некоторой растерянности. Но ведь не сказал же он, что разговор окончен, значит, ждёт от меня чего-то? Каких-то других слов, которые могут его убедить в необходимости действий? Ну, что ж, раз по-человечески нельзя, надо пробовать иначе.
— А скажи, Андрей Яковлевич, — вкрадчиво сказал я, — а ведь когда в слободе помирает кто, или дитё нарождается, ты ведь о том весть в приказ шлёшь?
Голова усмехнулся и кивнул.
— А то как же... Порядок есть порядок.
Ох уж этот мне местный "порядок", повсеместно стоящий чуть не выше закона...
— Стало быть, когда хворь из царства прочь сгинет... — я рассуждал вслух, словно бы для себя, приглашая Андрея Яковлевича следить за мыслью, — кто-нибудь там в приказе задумается, а сколько она душ с собой унесла? Возьмётся, подсчитает, а в Калашной слободе-то всё хорошо да красиво...
Я пристально глянул на голову.
— А спросят, кто да кто так людей уберёг? Кто в той слободе головой стоит? Везде плохо, а у него — хорошо. Не пора ли такому таланту повыше? В земские старосты, к примеру, Андрей Яковлевич, а то и в приказ...
Андрей Яковлевич молчал. По лицу его видно было, как борются в нем богобоязненный горожанин и амбициозный управленец. Серьёзное, с глубокими морщинами на лбу, лицо его из мрачного понемногу становилось задумчивым. Он выглядел не старым, но довольно пожилым, повидавшим жизнь мужчиной, а я вдруг понял, что в прошлой своей жизни, воспоминания о которой становились всё более призрачными, едва ли был сильно младше этого человека, но при этом никогда не чувствовал себя по-настоящему взрослым. Какая всё же колоссальная пропасть между мной и ними... Я попробовал представить, что сейчас чувствует голова, но не смог: мне доводилось бывать в ситуациях, когда от меня зависела жизнь человека, но не двух сотен. Справился бы я с таким уровнем ответственности? Не факт.
В конце концов борьба завершилась победой управленца и карьериста. Андрей Яковлевич выпрямился, резко и громко хлопнул ладонью по столешнице (невидимая жена за дверью светлицы ойкнула, напевы стихли), и сказал:
- Вот что, Максим. Слова твои разумны, признаю. Зараза в воздухе — это что-то новое, конечно, такого ты лучше никому не говори, а то и до беды недалеко. Припасов в слободе вдосталь, мука в каждой избе есть, вода в колодце, так что три седмицы взаперти просидеть — дело нехитрое. Сход соберём, весть по дворам пустим. Сдюжим, коли в том толк будет. Да только с завтрашнего дня, как ты хочешь, не выйдет, сам понимать должен.
— Почему же?
Голова резко замолчал, несколько мгновений внимательно смотрел на меня, затем, не отводя взгляда, медленно и спокойно сказал тоном, от которого мне стало не по себе:
— Так ведь Воздвижение завтра, Максим. Нешто забыл?
Я тоскливо вздохнул. Снова прокололся, не хуже, чем с ермолинской колбасой (тут почему-то вспомнилась Алёнка; как-то она там, не болеет ли?) Праздник Воздвижения Креста Господня я, благодаря стараниям Стёпки в обучении невежественного дядьки, знал. Двунадесятый, то есть входящий в число десяти важнейших после Пасхи, Рождества и Троицы. Наверняка будет праздничная служба у отца Михаила, а то и не одна. Хуже не придумаешь: десятки людей несколько часов находятся в маленьком замкнутом пространстве нашей приходской церкви Рождества Богородицы, стоят плечом к плечу, дышат одним воздухом. Достаточно среди них оказаться нескольким болеющим, и распространение вируса будет уже не остановить. Бежать к отцу Михаилу, просить отменить службу..? Уговаривать слободских не идти..? Бред, такого мне не простят. Сколько же я ещё всего не знаю, сколько упускаю из виду, и сколько ещё времени должно пройти, прежде чем не только я приму этот мир, но и мир примет меня? Пойму ли я когда-нибудь по-настоящему, чем живут эти люди вокруг меня? Не знаю. Но буду стараться.
Я виновато улыбнулся и перекрестился:
— Твоя правда, Андрей Яковлевич, запамятовал, Господи, помилуй...
В моем времени старые люди вздыхали и качали головами: дескать, вот раньше зимы были не чета нынешним — снежные, морозные, долгие. Теперь же я ощущал их правоту на собственной шкуре. Конец сентября, а низкое серое небо, того и гляди, осыпится наземь первой снежной крупой. Василич ещё пару седмиц назад, придирчиво оглядывая растущий за баней куст молодой куст рябины, заявил, что зима будет ранняя и лютая — больно много ягод уродилось. Сейчас же слобода и вовсе полыхала всеми дворами.
Я поплотнее запахнул телогрейку. Андрей Яковлевич прав: пора бы мне обзавестись одёжей потеплее и поприличнее, а то и в самом деле похож на городского дурачка. Деньги у меня нынче водились: в сентябре Василич с моей помощью зарабатывал вдвое против прежнего, и каждую субботу щедрой рукой отваливал мне две серебряные, тонкие, тусклые и потёртые, размером с ноготь, монетки. Так что под свёрнутым тулупом на лавке в сенях у меня теперь лежали целых четыре копейки.
Пережду эпидемию, и куплю себе сермягу. У Василича была такая: грубая, колючая, длиной до середины бедра и сильно пахнущая шерстью, но ужасно тёплая, и ветром не продувается. Вместо обуви он носил смешные кожаные мокасины со шнурками — поршни, надевая их на высокие теплые носки. Сапоги, которые я снял на второй день здесь с побитого стрельца, немного растянулись, и уже не так сильно жали, но ноги ощутимо мёрзли. Поначалу я хотел было купить себе валенки, и спросил, где бы их можно найти, но Василич только посмеялся над моей наивностью. Оказалось, что валенки здесь ещё валяли вручную, из-за чего были они дороги и доступны только богачам. Ну и ладно, поршни тоже сойдут, модничать нынче не перед кем. Главное, дождаться, когда хворь уйдет из города. Не дело будет уговаривать голову ввести в слободе карантин, а самому шататься по рынку.
Из трубы бани прямо вверх поднимался плотный белый дым. Визгливо скрипнула сырым деревом разбухшая дверь, в полутёмном проёме показался Василич. Он пригнулся, чтобы не задать низкую притолоку, и подслеповато выглядывал наружу.
— О, явился — не запылился, — проворчал он. — Воды нанеси давай, что ли. Служба завтра, негоже грязными-то...
