Чей-то зычный голос разнёсся поверх голов:

— Цепью! Цепью вставай, люди добрые!

И в этот момент со страшным гулом и свистом, разбрасывая искры, в воздух взвилось пламя. Дым почернел, странно и противно запахло кислым. Пыхнуло жаром, раздался приглушённый треск сухого горящего дерева. Плохо дело...

Над ухом кто-то охнул:

— Господи, помилуй...

В руки мне сунули деревянное ведро. Чей-то голос злобно рявкнул:

— Не стой столбом, дурила, в цепь вставай живо!

Я опомнился, сунул посох подмышку, схватил ведро и рванул со всех ног. Шеренги уже выстраивались в два ряда к ближайшим колодцам, мужчины и мальчишки быстро передавали из рук в руки вёдра с водой, в обратную сторону так же быстро летели в женских руках пустые. Я сунул свое ведро какой-то девушке — та приняла, не глядя, передала дальше — и вклинился между двух мужчин. Все работали молча, без лишней суеты, только тяжёлое дыхание разносилось вокруг. Напряжение такое, что его можно почувствовать кожей. Горячий кислый воздух, раскрасневшиеся лица, покрытые каплями пота, дым, превративший ясный день в хмурые сумерки. Все словно разделилось на отдельные кадры. Мне в руки суют ведро, дерево скользкое от воды, выплескивающейся через край, я быстро передаю его дальше в уже подставленные руки соседа слева, разворачиваюсь, хватаю следующее...

Горел не дом, к счастью, а какой-то высокий и большой сарай в глубине двора. Главную опасность представляли далеко разлетающиеся искры, поэтому водой поливали не только сам очаг горения, но и все прилегающие постройки. Притащили лестницы, приставили к дому, небольшой симпатичной двухэтажной избе. Самые шустрые мальчишки споро влезли наверх, принимали ведра и щедро окатывали крышу.

Пламя гудело страшно, жадно. Становилось все жарче и темнее из-за дыма, соседние постройки превратились в размытые силуэты. Кто-то в цепи через несколько человек от меня боязливо прошептал: "Не сдюжим, братцы...", но его тут же резко и грубо одёрнули.

Раздался оглушительный треск. Крыша сарая обвалилась внутрь, взметнув высокий столб искр. В шеренге где-то у самого дома истошно завыла женщина.

— Ой, поме-ер! Поме-е-ер!

Женщина выла и каталась по земле, царапая себе лицо. Платок слетел с ее головы, и темные с проседью волосы разметались в стороны. Над ней стояли и причитали в ужасе соседки.

Из клубов дыма сквозь покосившийся дверной проем сарая трое крепких молодцев с обмотанными мокрыми тряпками лицами вынесли на руках тело человека. Они скинули его на землю, отбежали в сторону и закашлялись, согнувшись.

Я сунул свое ведро с водой соседу, и метнулся туда, преодолев полсотни метров за пару секунд. Из-за дыма все вокруг было едва различимо, я сразу почувствовал, как дерет горло. Приложил пальцы к сонной артерии пожилого мужчины и едва уловил слабое биение. Я схватил человека за подмышки, и стал оттаскивать прочь, к свежему воздуху. Кто-то подбежал и подхватил его за ноги, помогая тащить.

— Он жив, ему нужно на воздух! — просипел я. Мой помощник кивнул. Воющая женщина пыталась на коленях ползти следом, но сердобольные соседки её удержали на месте.

Отравление угарным газом... Угарный газ проникает в лёгкие, оттуда в кровь, соединяется с гемоглобином, образуется карбоксигемоглобин, и кровь теряет способность переносить кислород. Развивается гипоксия. Специфических антидотов нет, единственное лечение - кислород, концентрированный или даже под давлением. Эх, ему бы сейчас барокамеру, или хотя бы кислородный концентратор, да катетер в вену...

Мы, наконец, отошли достаточно далеко, туда, где дым уже не был таким густым, положили мужчину на траву, и я взглянул на своего помощника. Разумеется, им оказался тот самый дядька-"сотник", но удивляться совпадениям времени не было.

Лицо мужчины сохраняло землистый оттенок, дышал он часто и неглубоко. Пульс на сонной артерии едва определялся. Я приподнял ему веко: белки глаз красные от полопавшихся капилляров, зрачки расширены, на счёт почти не реагируют. Тяжёлая степень отравления.

Я быстро распахнул на мужчине кафтан, разорвал ворот рубахи, и положил руки ему на грудь.

— Сможешь восстановить гемоглобин?!

Нет необходимости. Этим занимается его дух.

— Но что-то же ты можешь сделать?! Состояние критическое, он сам не выкарабкается!

Могу влить часть твоей силы в потоки, проходящие через его лёгкие. Это увеличит потребление кислорода.

— Давай максимально, не жалей!

Как и в прошлый раз, я ощутил сначала покалывание, а затем жар в ладонях. Но теперь мне казалось, что я смутно вижу какие-то тонкие светящиеся нити, протянувшиеся от моих рук вглубь тела пациента, и расползающиеся там, словно паутинка. Я озадаченно моргнул, и видение исчезло. Мой напарник молча наблюдал, не вмешиваясь.

Лицо мужчины понемногу приобретало нормальный оттенок, с губ сходила мертвенная синева. Дыхание становилось глубже и реже. Я оторвал одну руку груди и положил пальцы ему на шею: наполнение сонных артерий улучшилось, частота биения пульса снизилась.

Осмотри голову. Что-то странное в области затылка. Потоки чрезмерно активны в области затылка.

Я завел руку мужчине под голову и осторожно ощупал затылок. Обнаружил солидную и почему-то влажную гематому. Вытащил руку, бросил взгляд на пальцы — кровь. Видимо, мужчина пытался что-то вынести из горящего сарая, упал, ударился головой, потерял сознание и надышался угарным газом.

— А ведь я с Ворыпаевым-от успел словом перекинуться... Нет у него в сотне такого. А с моего десятка молодцы нынче поутру пошли на реку, так один ногу сломал, а второй так одёжу кустах разорвал, что там же и бросил, в одном исподнем вернулся... Чудны дела Господни, верно? — спокойным голосом произнёс дядька.

Я медленно вдохнул и выдохнул.

— Слушай, отец... Давай может сначала вот с ним разберёмся, а потом допросы будем чинить? Человек, между прочим, чуть не помер только что.

— А ты, парнище, старшому не дерзи. Али мне молодцев кликнуть, да по-другому с тобой потолковать?

Я ощерился:

— А чего со мной толковать? Я что, украл, или убил кого-то? Что худого за мной видишь?

Дядька согласно кивнул.

— Твоя правда, худого не вижу. А только то моя забота, кто тут да зачем, да отчего стрельцы государевы посреди бела дня ноги ломают.

— А отчего посреди бела дня пожары полыхают, да люди едва не гибнут, чья забота?

Дядька помолчал, потом мрачно ответил.

—Чаю, петуха пустили, скоты... Степан, — он кивнул на лежащего мужчину, — о прошлой седмице с Семёновскими крепко повздорил. Те по пьяному делу за оружие схватились. Благо, люди увидели, до греха не дали довести. Но до мордобоя дошло. А потом сами же сотнику донесли, мол, Степан первый на них напал. А там и до головы дошло, Семёновским розог всыпали, по две дюжины каждому. Вот те зло и затаили. А в сарае он порох сушил, то все знали.

Я задумался.

— Странное дело, отец. Глянь сам вот.

Я приподнял Степану голову, отчего тот слабо застонал.

— Голова разбита.

Дядька нахмурился.

— Вот и я не пойму, на кой его в горящий сарай понесло... Думаешь, приложили?

Я пожал плечами.

— Это уж тебе Семёновских лучше знать. Но я бы крепко задумался.

Дядька мрачно молчал, потом, после паузы негромко произнес:

— Значит, у нас тут душегуб объявился...

Степан застонал и попытался открыть глаза. Я вздохнул с облегчением:

— Все, теперь жить будет.

Дядька спохватился:

— Лекаря надо бы... Хватай, понесем в избу.

Мы подхватили стонущего и кашляющего Степана, который обводил пространство мутными и красными глазами — я подмышки, дядька за ноги, и подняли.

— Показывай, отец, куда нести-то?

Лекарь нашёлся у самой избы, он хлопотал вместе с соседками у бьющейся в истерике и воющей жены Степана. Пожар уже затухал, изредка выбрасывая клубы тяжёлого влажного дыма, которые тут же оседали у земли. Стрельцы баграми разбирали доски обвалившейся крыши, заливали водой оставшиеся очаги. Посох бы под шумок не увели, так ведь и валяется где-то тут...