Проходя мимо, дядька рявкнул:

— Успокойся, Анна, живой твой Степан, оклемался!

Женщина на мгновение замерла, но затем завыла с новой силой.

— Живо-о-ой!

Дядька досадливо крякнул:

— Вот ведь чумная... До ночи теперь не угомонится.

Мы внесли Степана в сени и положили на лавку. Тот уже пришел в себя, и слабым голосом просил воды. Дядька позвал со двора одного из стрельцов с ведром, и велел ему присмотреть, а меня снова ненавязчиво, под локоть, увёл на улицу. Спустившись с крыльца, я подошёл к Анне, и, словно по наитию, перекрестил и положил руку ей на лоб, желая успокоить. По руке пробежали иголочки, женщина обмякла и осела мешком на почерневшую от пепла траву. Соседки испуганно заохали, принялись быстро креститься.

— Пусть поспит, — объяснил я.

Дядька отправил лекаря в избу к Степану.

— А твою историю да имя я бы вот сейчас послушать не прочь, парнище. Больно уж ты загадочный.

— Зовут меня Максимом, а история... Слушай, отец, последний человек, который эту историю услышал, назвал меня юродивым. А врать не хочется. Вот те крест, что худого не замышляю, ни против людей, ни против царя. Дело у меня тут важное. Можно сказать, государственное. — и я многозначительно указал взглядом куда-то в сторону Кремля.

Дядька задумчиво покивал.

— А под розгами-от все сразу говорят, не темнят... А может, грамота у тебя какая государственная есть, для важного дела?

И тут я разозлился.

— Слушай, отец, нет у меня ни грамот, ни других доказательств. Только слово моё. Хочешь, верь, хочешь - нет. Откровение мне было. Беда большая на царство идёт. Страшная. А я знаю, как предотвратить. Так понятнее?

— А чего ж не понять. Так бы сразу и сказал. Откровение божье, дело обычное. А что за беда?

Я сделал глубокий вдох.

— В общем... Там, у царя... Человек есть. Близкий. И он дурное замыслил. Там... Царевича старшего надо беречь. Через него Рюриковичи падут.

Дядька кивнул.

— А что за человек такой?

И вот что ему ответить? Что царь собственноручно приголубит старшего сына по темечку, а хитрый Годунов воспользуется ситуацией и слабым характером младшего царевича? Была-не была...

— Годунов.

— Господи помилуй.. Борис Фёдорович?

— Угу.

Дядька задумался.

— Ты, парнище, вот что... Стало быть, лекарское дело знаешь?

— Есть маленько.

— И кости правишь?

Я издал неопределенный звук, могущий означать, что угодно.

— У нас вот в слободе лекарь не свой, посадский... Сегодня есть, а завтра нет его. А тут, сказывают, и вовсе в Чудов монастырь сманивают, они там новую лечебницу построили... Так ты вот лекарем к нам не пойдешь ли? Я бы слово перед головой замолвил. Два рубля в год жалованья. А там и подумаем, как дело сделать.

Вот это поворот!

— А жилье?

— А изба лекарская на что?

Это было самое короткое трудоустройство в моей жизни.

— По рукам, отец.

— Ну, коли так, пойдем, избу тебе покажу. Иван, лекарь-от, все равно пока у Степана будет.

Мне понадобилось пара минут, чтобы найти посох. Он был вывалян в мокрой грязи из пепла и золы, и, кажется, несколько раз по нему прошлись ногами.

По пути я спросил:

— Отец, а тебя как звать-то? А то некрасиво как-то выходит.

Тот рассеянно ответил:

— Григорий я, Лепилин, стало быть... Воронцовской сотни десятник. Да ты, парнище, не суетись. Жрать будешь?

— Григорий... А по батюшке тебя как?

— По батюшке... А по батюшке зваться, парнище, я чином не вышел. Афанасьев сын.

— Григорий Афанасьевич, а вы мне поможете?

— А как не помочь, сам помысли? Коли ты правду говоришь, так то дело серьезное. За царство-от радеть надобно.

Я почувствовал облегчение. Неужели Григорий действительно мне поверил? Неужели проблемы позади, и можно будет спокойно заняться тем, чем нужно?

Лекарская изба находилась на окраине слободы, и оказалась прообразом фельдшерско-акушерского пункта. Маленький аккуратный домик в один этаж, без лишних украшений. Григорий распахнул дверь.

— Входи, парнище, осмотрись. А то, может, тебе добро какое перенести надобно? Где живёшь хоть?

Я усмехнулся.

— Григорий Афанасьевич, сам же видишь, даже одежда на мне с чужого плеча... Нет у меня ничего, только руки, голова, да вот посох, чтобы землю топтать сподручнее.

Я потряс посохом в подтверждение слов и обвёл взглядом избу. Ну... Бедненько, но чистенько. Потолок невысокий, я почти задеваю макушкой. Довольно просторно, определенно больше кабинета поликлиники или ординаторской. Света вот маловато сквозь окна попадает, конечно, а ведь ясный полдень на дворе. То ли стекла такие мутные, то ли вовсе это не стекла вставлены. Эдак зимой, да при свечах или лучине, как уж тут заведено, мигом зрение посадишь... Ладно, разберёмся. В крайнем случае, научу их делать стекло из песка, подумал я, и сам умилился своим великодушию и благородству.

Воздух в избе был наполнен невероятным ароматом сушеных трав, которые висели связками по всем стенам, и аромат этот даже отчасти перебил запах дыма, прочитавший мою одежду. Я поставил посох у стены, и медленно обошел помещение. Небольшая белёная печь, стол, пара лавок, сундук в стены, обязательный красный уголок с иконами в углу под потолком.

Я уселся на лавку. Это тут мне теперь жить и работать, получается? Ну, в целом приемлемо. Есть даже определенный шарм в этой простоте.

Гулко бухнула дверь. Я спохватился.

— Григорий Афанасьевич!

Бросился к двери, но та была закрыта. Толкнулся плечом, но она не поддавалась. Поленом припёр, что ли? Вот тебе и "поверил", вот тебе и "проблемы позади"!

— Григорий Афанасьевич! Вы что делаете?!

От волнения я даже перешёл по привычке на "вы", хотя и знал, что в это время так не обращались.

Из-за двери раздался приглушённый голос Григория:

— Ты, парнище, посиди покуда тут, да смотри мне, без глупостей! Много ты наговорил... Может, и взаправду ты юродивый, да откровение божье получил , всякое бывает... а то и колдун поганый! Степан-от, может, и сам ожил, а вот жена его... Негоже честному человеку такое руками творить без молитвы и знамения крестного!

Грохнули ставни, в избе стало темно, лишь сквозь щели пробивался слабый свет, в полосах которого заплясали пылинки.

— Голову позову, пусть с тобой разбирается. — прозвучало снаружи.

Я медленно сел на лавку.

Я предупреждал, что этим все закончится, если ты не будешь осторожен.

— Да уж... Все равно неожиданно. Я уж надеялся, что наконец мне поверили! Как вообще можно что-то сделать в такой ситуации?!

Попробуй в следующий раз хорошенько подумать, прежде чем говорить.

Надо было срочно придумывать, как выбираться, потому что визит головы (я так понял, что это тут самый главный начальник), вряд ли сулил мне что-то хорошее. Очень сомнительно, что, услышав мой рассказ, он проникнется и окажет всяческое содействие. Разве что поможет взойти на костёр.

Темень ещё такая... Как тут что-то увидишь? Я схватил посох, попробовал ещё раз толкнуть дверь. Нет, не вынести, даже моих габаритов и силы для этого не хватит. На совесть сделано. Окна? Потрогал пальцем. Не стекло, что-то более шершавое и хрупкое. Допустим, разбить... А смогу ли я после этого выбить ставни? Они явно не настолько прочные, как дверь.

Я замахнулся и врезал окованным оголовьем посоха по окну. Раздался... нет не звон, скорее, треск, похожий на звук, с которым ломается лёд на лужах, и неизвестный мне материал осыпался на пол тонкими пластинками. Я быстро очистил проём от оставшихся осколков, толкнул рукой глухую ставню. Та подалась. Возможно, смогу выбить... Но как? Для удара ногой высоковато, а кулаком много не настучишь. Я прицелился, и снова врезал посохом, теперь в ставню, стараясь попасть в место крепления её петель с оконным проёмом. Ещё раз, и еще. Дерево скрипело и трещало, но для по-настоящему сильного и точного удара не хватало амплитуды размаха. В конце концов, я додумался всунуть нижний конец посоха в щель между проёмом и стыком двух створок ставен внизу, и нажал, как на рычаг, резко толкая створки вверх. Нижние крепления ставен жалобно хрустнули и вылетели со своих мест. В этот же момент распахнулась дверь. Вот и всё. Я опустил посох и медленно развернулся.