— Грамоты за деньгу составляет.

— А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?

— А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.

Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.

— Сдается мне, Василич, что мы с тобой можем друг другу неплохо помочь.

— Это как же?

— Ты мне поможешь освоиться... Ну, вспомнить, что нужно, чтобы совсем дураком не выглядеть. А я тебе помогу заработать. Опять же, Стёпку в грамоте натаскаю.

— А ты что же, грамотный, стало быть?

Я развеселился. Знал бы ты, Василич, каков я грамотный... Дай бог на всю Москву такого найти.

— Ага. У нас, знаешь, каждый ребёнок лет в семь уже читать и писать умеет, а после ещё долго учится.

Старик уточнил:

— "У нас" — это где же?

Я спохватился.

— А, ну... Во Пскове, само собой.

Старик кивнул.

— Само собой. Во Пскове-то... А заработать — это ты о чём?

Я задумался. Умею-то я много, а вот как это воплотить...

— Ну вот гляди. Руки-то не болят?

Василич согласился:

— Не болят. Вот с утра голову ломаю, не колдовством ли себя осквернить позволил?

Я преувеличенно возмущённо сказал:

— Да брось, какое колдовство? То просто... Погода хорошая, вот тебя и отпустило!

— Погода... Вот и ладно, что погода, а то за колдовство, знаешь, можно и...

— На костёр, ага. Слыхал уже. Не, Василич, богом тебе клянусь, колдовства и прочей дряни тут нет. А костями, сильно подозреваю, у вас тут многие хворают. Ты бы сам за такое исцеление деньгу заплатил бы?

Старик задумался.

— Деньгу... Коли за деньгу, на то грамота особая нужна. Есть у тебя грамота? По уму делать надо, а то и до плахи недолго. Слухи быстро расходятся. Значит, коли надо, и повторить можешь?

— Вот что я в тебе уважаю, Василич, так это деловой подход. Могу повторить. Ты давай вот мозгами пораскинь, что да как ловчее устроить, а с меня... погода хорошая. Смекаешь?

Конечно, я рисковал, вываливая вот так всё практически прямым текстом, но Иван Васильевич казался как раз таким человеком, который в силу обстоятельств может правильно все понять и оценить.

Василич задумчиво пожевал губами.

— Смекаю... Опасное дело. Можно и заработать, а можно и последнего лишиться. Крепко обдумать надо. Ты покудова молчи, не высовывайся, понял? Никому ни полслова чтобы. А то я, получается, тоже повязан буду, коли что не так сложится. А мне того не надобно.

Я согласно кивнул.

— Само собой, Василич, я же не враг себе.

Пока все шло неплохо, старик вроде бы уловил не озвученную вслух идею, и даже задумался, а не побежал сломя голову звать стрельцов вязать поганого колдуна. Впрочем, стрелецкий десятник после пожара тоже пел сладко, а в итоге вон что вышло. Ну да теперь я воробей стреляный, буду настороже.

— И в церковь сходишь. Покаешься да причастишься, а допрежь ничего и слышать не хочу. Не приведи Господь мне на старости лет грех на душу брать.

— Да не вопрос, Василич. Мне скрывать нечего.

Я протянул старику руку. Тот помедлил, пристально глядя на меня, а потом протянул свою пожал в ответ. Хоть и больные у него были руки, а все равно сильные.

Боярин Василий Фёдорович Скопин-Шуйский, первый наместник псковский, пребывал в крайне дурном состоянии духа. Его человек, поставленный им год назад в Стрелецкой слободе нарочно для пригляда, не вышел на связь. А ведь боярин наведался в слободу под предлогом встречи со старыми боевыми товарищами именно для того, чтобы повидаться с ним. В ответ на нарочито небрежный вопрос боярина новый слободской голова Мстислав лишь разводил руками да погано скалился. Мерзкий тип, у боярина так и чесались руки своротить ему челюсть на сторону. Прояснить ситуацию смог лишь сотник, с испугом поведавший, что товарищ Василия Фёдоровича по весне на пьяную голову утоп, о чем он, сотник, лично сделал запись в стрелецкой книге, и направил весть в Стрелецкий же приказ. Проверять книгу боярин не стал.

Не верилось ему в нелепую кончину старого товарища, а ныне доверенного и надёжного человека. Тот, тоже Василий, но Кожевников, хмельного сроду в рот не брал, а уж плавал лучше любого. Оттого и мрачен был боярин, что выглядело дело странно, если не сказать прямо — паршиво. А расспрашивать да вызнавать нельзя: враз подозревать станут.

Да и некогда было вызнавать, хотя на человека своего боярин крепко надеялся, и очень нуждался в информации, которую тот мог раздобыть. После второго Ливонского похода и взятия войсками Батория Полоцка многие отличившиеся служивые, в том числе псковские, получили в поощрение перевод на службу в Москву. Оказался среди них и Кожевников, с которым молодой боярин вместе ходил в первый поход под руководством самого государя Иоанна Васильевича и сына его царевича Иоанна Иоанновича. Вместе бились они под Людзеном и Динабургом, а после пировали в Валмиере. Василий Фёдорович тогда командовал сторожевым полком, а Кожевников ходил у него в подчинённых, и был одним из лучших разведчиков — ловким, сильным, хитрым. Немало ценных сведений раздобыл тогда Кожевников, и немало вражеских языков взял. Потому и доверил ему боярин нынешнее важное дело.

Официальная же причина визита первого наместника в Москву была иной, и тоже нерадостной. Войска польского короля Стефана Батория после военного совета в Чашниках двинулись вперёд, и уже взяли крепость Велиж. Лазутчики донесли, что защитники крепости сдались без боя многократно превосходящему гарнизон числом польскому войску. Впереди у Батория находилась крепость Усвят, но Василий Фёдорович знал: долго ей не выстоять. Затем — Смоленск и Великие Луки. После них откроется дорога на Псков и Новгород, либо Москву и Тверь, а русские войска окажутся разделены надвое. Боярин оставил во Пскове своего младшего родича Ивана Петровича Шуйского, наместника, и теперь намеревался нижайше просить у государя солдат, пушек и провизии для обороны Пскова. Надеяться выстоять своими силами не приходилось.

Аудиенции надлежало пройти в Грановитой палате. Государь любил это место: здесь он принимал иноземных послов, проводил совещания, наградные церемонии и отмечал праздники. Кто будет присутствовать, Василий Фёдорович не знал, но был уверен, что не обойдется без Годунова.

Годунова Василий Фёдорович невзлюбил со времён все того же первого Ливонского похода три года назад, хоть и лично близко знаком не был. Тогда боярин крепко сдружился с царевичем Иоанном Иоанновичем, которого служивые любили и уважали. Царевич солдатской жизнью не брезговал: спал у костра, ел простую пищу, в бою на рожон не лез, но и за спинами не прятался. Государю такое приходилось не по нраву, и отношения между отцом и наследником были напряжёнными. Царевич тогда пожаловался Василию Фёдоровичу, что, дескать, Годунов забрал власть великую, и государь к нему всячески прислушивается, хотя тот даже не был ему родичем, а приходился всего лишь зятем покойному Скуратову, главе опричников. Дошло до того, что Иоанн Васильевич пожаловал Годунову честь передвигаться в походе на своем любимом коне.

Высшей точкой стал победный пир в Валмиере, когда государь повелел посадить Годунова ошую от себя вместо воеводы Фёдора Мстиславского, как то полагалось. Царевич Иоанн тогда вспылил, заявил, что Годунов почётного места не заслужил, а потому он, царевич, сидеть одесную отказывается, и потребовал себе места среди простых воевод, которые добыли славу русскому войску честным оружием. Что и говорить, государь и его наследник друг друга стоили — оба резкие, жёсткие, вспыльчивые. Быть бы крепкой ссоре, а то и драке, да вмешался сам Годунов. Он пал ниц перед государем, и умолял его, безродного, хоть высечь, хоть повесить, а на почетное место не сажать, дабы не оскорблять тех, кто этого места действительно достоин. Другой бы государь таким поступком восхитился, осыпал бы скромного ласками да милостью, но не таков был Иоанн Васильевич. Он разозлился, что ему посмели перечить, и от души отходил Годунова царским жезлом. Потом, впрочем, быстро раскаялся, и в Москву из похода Годунов вернулся в положении, ещё более близком к царю. В назидание же царевичу Иоанн Васильевич по возвращению повелел якобы под предлогом бездетности насильно постричь его жену Феодосию в монахини и сослать в монастырь на Белоозере. После этого отношения отца и сына вовсе сошли на нет.