— Ты что же, боярин, думаешь, я за землю да золото присягу государеву предам?!

Хворостинин говорил быстро, с искренним возмущением, словно оправдывался, застигнутый на месте преступления, хотя Скопин-Шуйский был прав. Несмотря на долги годы службы и воинские успехи, Дмитрий Иванович получал от государя в благодарность лишь одну золотую монету. Годунов же, приблизившись к Иоанну Васильевичу, выбил для Дмитрия Ивановича пост первого воеводы передового полка, а вскорости обещал поставить и вовсе первым воеводой не куда-нибудь, а в сам Новгород. Хоть и стояла на указе печать государева, всем было доподлинно известно, кто стоял за продвижением Хворостинина.

— Не серчай, Дмитрий Иванович. Не сомневаюсь в верности твоей. Это голова моя от хворобы нынче дурная ещё, — спокойно произнёс Скопин-Шуйский.

Дмитрий Иванович сердито пыхтел, набычившись, лицо его покраснело.

— С огнём играешь, молодой боярин... Из уважения к отцу твоему только не стану нынче тебе выказывать. А то бы...

Он подышал, успокаиваясь, и добавил:

— Не там врага ищешь, боярин. Враг у нас нынче один, на город твой нацелился. Обоз с порохом следом направлю, как дороги прочно встанут. Погреба готовь, к Рождеству будут.

Скопин-Шуйский покачал головой.

— К Рождеству вряд ли, Дмитрий Иванович. Крюк больно большой придётся на восток делать.

Оба уже знали принесённую гонцами три седмицы назад горькую весть: Великие Луки, несмотря на все чаяния и мужество защитников, не смогли выстоять, и пали под напором польского войска. Изрядно сточив зубы о стены крепости, обозлённые поляки попросту спалили городок дотла, и вырезали всё население, включая женщин, стариков и детей. Но напоследок гордая крепость нанесла удар супостату: огонь, добравшись до пороховых погребов, похоронил несколько сотен захватчиков, рыскавших в поисках добычи. Надежду давало лишь то, что после Лук Баторий, как и предполагал Хворостинин, не двинулся с наскоку дальше, а встал лагерем, готовясь к зимовке перед наступлением на Псков. Отдельные отряды поляков, впрочем, заходили на восток, создавая угрозу обозам, идущим из Москвы.

— Не дурак, разберусь, — проворчал Дмитрий Иванович. — А всё же обождал бы. Негоже сейчас обозы тяжелые гнать, засядут в грязи. Сам с людьми поезжай, коли уж неймётся, пусть работать начнут, а припасы я позже направлю. Покуда присмотрю, чтобы не растащили да не попортили.

Молодой боярин улыбнулся и поклонился.

— Вот за это спасибо тебе, Дмитрий Иванович.

Он задумался, не сказать ли Хворостинину об опасениях царевича, раз уж такой честный разговор сложился, но не решился. Не поверит старый воевода, больно уж многим Годунову обязан.

— А присмотри ещё за царевичем Иваном. Горяч он больно, как бы беды на себя не навлёк. А кроме тебя, не знаю, кому и довериться. Бояре думные только о себе пекутся, выгоды ищут.

Дмитрий Иванович подозрительно нахмурился.

— Знаешь чего? Говори, коли так, не темни.

— Да нет, просто сердце за него неспокойно.

Хворостинин тяжело вздохнул.

— Ох уж... Ей-богу, в честном бою мечом махать проще. А тут только и думай, кто чего сказал, да как посмотрел.... Когда отбывать думаешь?

Скопин-Шуйский глянул на рассветное небо, край которого над крышами стрелецких изб занимался алой зарёй.

— Да вот пора бы уже, думаю. Кони готовы, телеги собраны. Нечего тянуть.

— Ну, коли так... В добрый путь, боярин. Храни тебя Господь.

Хворостинин помедлил мгновение, а затем крепко сгрёб молодого товарища в охапку, и похлопал по спине.

— Даст Бог, свидимся ещё.

Скопин-Шуйский усмехнулся и кивнул.

— Непременно свидимся, Дмитрий Иванович. С Божьей помощью выстоим. Не бывать Пскову под поляками. Слово даю.