Я был. И часто помогал тебе в виде интуиции. Врачом ты всё же считался неплохим, если помнишь.

Я задумался. Ну да, не раз бывало такое, что догадки о диагнозе приходили словно сами собой даже в сложных случаях, а люди с удивлением замечали, что им становилось заметно лучше буквально после первого осмотра.

— И что, ты вот так любую болезнь можешь...?

Не любую. Чтобы вылечить кого-то другого, кроме тебя самого, мне нужно тратить твою жизненную силу. Далеко зашедшие заболевания требуют много усилий. Твоей жизненной силы может не хватать. Тяжёлые травмы, шоковые состояния. Очень сложно с инфекционными, особенно паразитарными. У каждого возбудителя свой дух, своя сила. Здесь я могу только зарядить максимально иммунитет, и ждать, пока он сам справится, одновременно следя, чтобы не развилось что-нибудь аутоиммунное или гиперреакция. Поэтому в случае инфекции мы сразу подаем сигнал, чтобы вы могли вмешаться. Совсем невозможно с психическими. Это болезни разума, а не тела, и они вне наших возможностей.

— Угу... А мое нынешнее здоровье как? А то я после прошлого раза чего-то беспокоюсь.

Вши на голове и бороде, полный кишечник остриц. Поверхностный гастрит. Лёгкий авитаминоз. В остальном здоров. Биологически тебе лет двадцать пять - двадцать семь. Полноценное питание, гигиена, и проблем не будет.

На церковный двор вбежал босоногий мальчишка в простой белой рубахе и таких же штанах. Он неуверенно озирался по сторонам, и, увидев, как я разговариваю с пустотой, остановился.

— Господин купец Иван Ефимович Ермолин покорнейше просит... э-э... господина юродивого Василия посетить его двор.

И поклонился в пояс.

К этому моменту, покопавшись в памяти, я, к стыду своему, понял, что о Москве периода правления Ивана Грозного знаю исключительно по фильму "Иван Васильевич меняет профессию", и картине Репина, где собственно Иван Грозный нехорошо обходится с сыном. Шестнадцатый век представлялся мне эдакой совершенно глухой, непроходимой древностью. Я был уверен, что увижу деревянные избы, грязь, свиней и кур прямо на улицах.

Тем удивительнее оказалось увидеть истинную картину. Москва раскинулась передо мной чистыми и широкими деревянными мостовыми, каменными домами в два-три этажа, каждый - за собственной крепкой оградой с резными воротами. А оглядевшись вокруг, я понял, что значит "Москва златоглавая"... Множество золочёных куполов, увенчанных крестами, сияло под августовским солнцем во всех концах города, возвышаясь над домами. Отдельно выделялась колокольня Ивана Великого. Её купол венчал будто бы не отдельную постройку, а весь город целиком, укрывая его от любых невзгод и нечистых помыслов. Кажется, когда-то в прошлой жизни я слышал, что Иван Грозный специально запрещал строить в Москве здания выше этой башни.

Я остановился, пригладил бороду, и, с удовольствием окидывая взглядом пространство, произнёс:

— Красота-то какая! Лепота...

Сопровождавший меня мальчишка засмеялся:

— Люба Москва-то, сударь юродивый?

Ай, люба, паренёк, ты бы знал, как люба... В Москве двадцать первого века я когда-то прожил семь лет, пока учился в Сеченовском университете. Но та, что я видел сейчас перед собой, нравилась мне куда больше. Ни тебе назойливой вездесущей рекламы, ни бесконечно мигающих огней всех форм и размеров, ни автомобильных выхлопов... А главное — ни единого электросамоката!

Правда, что-то при всем этом меня незаметно нервировало, какая-то неправильность. Я прислушался к ощущениям, и внезапно понял. Тишина. Не полная гробовая, разумеется, а естественная тишина нормальной жизни. Не было той какофонии большого города, которая рядом с тобой, где бы ты ни прятался, и к которой привыкаешь в конца концов так, что перестаешь замечать. А вот отсутствие ее, поди ж ты, заметилось. А воздух какой чистый...

На улицах в этот полуденный час находилось довольно много и простого люда, и зажиточных горожан. Те, кто был одет побогаче — мужчины в начищенных сапогах, красных кафтанах , женщины в красных же платьях до земли и расписных платках на головах — никуда не торопились и не суетились, шли неспешно, иногда останавливались и раскланивались, встречая знакомых. Те, кто попроще - штаны, рубахи у парней, сарафаны да налобные венцы у девушек - не праздно гуляли, а явно занимались делами.

Не раз подходили ко мне.

— Благослови, божий человек!

В таких случаях я останавливался, принимал самый благолепный вид, какой мог, щедро осенял просителя крестным знамением — правильным, двуперстным, и молча важно кивал. Дескать, благословили, а теперь ступай, ступай себе, не отвлекай божьего человека. И шел дальше, мерно постукивая концом палки по дощатой мостовой. Хорошая палка оказалась, кстати, аккурат под мой немалый новый рост. Видать, изрядно предшественник отшагал вот так, ибо как раз там, где при ходьбе ладонь удобно охватывала посох, дерево отполировалось до блеска. Подошвы ног же огрубели настолько, что отсутствие обуви совершенно не причиняло дискомфорта.

Сориентироваться в улицах у меня не вышло. Слишком уж велика была разница в четыре с половиной века. В наше время, может, и улиц этих вовсе уже нет, а стоят на их месте торговый центр или многоквартирные дома. Надо будет как-нибудь выйти к реке, и прикинуть. Но это позже, потому мальчишка внезапно остановился и сказал:

— Пришли, сударь юродивый!

И пошел стучать в красивые деревянные ворота.

Нас быстро впустили, я вошёл во двор и осмотрелся. Двор купец Иван Ермолин держал большой, со множеством построек. Над некоторыми вился дымок. Слышалось лошадиное ржание, голоса работающих людей. Дом возвышался над всем. Первый этаж - каменный, крашеный все той же белой известкой. Второй - деревянный, ещё не потемневший от времени. Окна большие, украшенные, как и ворота, резными же наличниками и ставнями.

Хозяин тут же вышел из дома и подошёл ко мне. Оглядел с ног до головы, затем вытер красное лицо от пота широкой ладонью. Я поклонился (благо, насмотрелся по пути, как это делается).

— Здрав будь, боярин.

Тот фыркнул.

— Охолони... Какой я тебе боярин? Купец я, Иван Ефимович, из Ермолиных. А ты, стало быть... — и посмотрел на меня выжидающе.

Я пожал плечами.

— Васька-юродивый, кажется.

Иван Ефимович кивнул.

— Сюда давай, под навес вот... Солнце печёт.

Он снова протер лицо, на этот раз платком, который вытащил из кармана, и указал рукой на небольшой деревянный навес, что-то вроде дачной беседки, под которым стояли простой стол, а с двух сторон от него две лавки. Хозяин сел на лавку, мне жестом указал на противоположную. Повернулся вполоборота ко двору, где пробегала молодая девушка в простом сарафане.

— Алёнка... Алёнка! А ну, подай морсу холодного, мне и гостю.

Девушка подошла ближе, бросила на меня взгляд, и я увидел, как она вдруг побледнела, словно от испуга. Кивнула, попятилась, не сводя с меня глаз, потом развернулась и побежала прочь.

— Вот ведь чумная... — проворчал Иван Ефимович. — Будто юродивых не видела...

Алёнка вернулась с запотевшим глиняным кувшином и двумя деревянными кружками, поставила на стол, поклонилась.

— Ступай... — махнул рукой Ермолин, и налил по кружкам. Одну подвинул мне. Я осторожно попробовал, и после первого глотка с удовольствием осушил кружку чуть не до дна. Сам Иван Ефимович тоже вволю напился, и со стуком поставил кружку на стол.

— А теперь, юродивый... — он посмотрел на меня из-под бровей, — толкуй. Дочка спит покудова...

Я заговорил.

— Самое главное, Иван Ефимович, что ваша дочь не одержима никакими бесами. Это такая болезнь... хворь. Эпилепсия. По-вашему — падучая.

Ермолин вытер усы и бороду и тяжело вздохнул.

— По-вашему... А то я не знаю. Чай, не глупее вас, немчинов. Не впервой у нее. Уж и заговаривали, и отмаливали, и лекарям показывали, и травникам, а все без толку. Как жара, али в светлице душно натоплено, так и трясет. Бывал тут зимой один, тоже из ваших, из немчинов... Сказывал про хворь. Кровь велел пускать, да голодом морить... Вот... А девка на глазах сохнет...